— Ты всегда был мастер запугивать, но этот наскок у тебя не пройдет. Я всегда распознаю мистификацию. Где ты в последний раз выступала, голубка? — спросил он Джессику. — В «Театре ее величества» на Хеймаркете? Видишь, я на тебя не клевещу. Я говорю, что ты выше его обычных штучек «Ковент-Гардена».
— Три раза, — сказал Дейн… — Хозяин…
Хозяин гостиницы, забившийся в темный угол холла, выполз наружу:
— Милорд?
— Будьте добры, проводите леди в ее комнату.
Джессика вцепилась в его руку:
— Дейн, твой приятель в подпитии. Ты ведь не можешь…
— Наверх, — сказал он. Она вздохнула и сделала как было приказано. Он проводил ее глазами до лестничной площадки, потом повернулся к герцогу, который тоже смотрел вверх. На его лице отражались похотливые мысли.
— Высший класс, — сказал его светлость и подмигнул Дейну. — Где ты ее нашел?
Дейн схватил его за галстук и припер к стене.
— Тупица, вонючий кусок лошадиного дерьма, я давал тебе шанс, кретин. Теперь придется свернуть тебе шею.
— Трясусь от страха, — сказал Эйнсвуд, загораясь воcторгом от перспективы подраться. — Если победа за мной, я получу эту крошку?
Немного позже Джессика, не слушая возражений горничной, стояла на балконе и смотрела на двор гостиницы. — Миледи, умоляю вас, отойдите, — ныла Бриджет. — Это зрелище не для вашей светлости. Вам станет плохо, я знаю, и в брачную ночь будет плохо.
— Я уже видела драки, но никогда в мою честь, — сказала Джессика. — Не то чтобы я ждала больших повреждений, я прикинула, соперники примерно равны. Дейн, конечно, больше, но он может драться только одной рукой. А Эйнсвуд не слишком силен, да к тому же изрядно пьян.
Булыжный двор внизу быстро заполнялся мужчинами, некоторые были в халатах и ночных колпаках. Известие о драке быстро распространилось, и, несмотря на поздний час, мало кто из мужчин устоял перед соблазном посмотреть. Не простую драку — соперники были королевскими пэрами. Редкое удовольствие для любителей бокса.
Каждый имел группу поддержки. Полдюжины хорошо одетых джентльменов были за Дейна. Пока камердинер Дейна Эндрюс помогал хозяину раздеться, они высказывали обычные громкие и противоречивые советы. Бриджет взвизгнула и удрала с балкона.
— Боже сохрани, они голые!
Джессику не интересовали «они», ее глаза были прикованы к одному мужчине, а он с обнаженным торсом был потрясающ.
Под светом факела блестела гладкая оливковая кожа, широкие плечи, сильные мускулы; свет любовно заливал твердые углы и гибкие полукружия грудных мышц. Он повернулся, и ей стали видны ослепительные глаза, блестящие, как черный мрамор, и скульптурные линии фигуры. Дейн вполне мог быть мраморным римским атлетом, воз родившимся к жизни.
Внутри все сжалось, ее охватила знакомая гремучая смесь томления и гордости.
«Мой!» — подумала она. Эта мысль была горько-сладкой, она несла с собой надежду и отчаяние. Он был ее по имени, по закону, церковному и светскому. Но не было такого закона, чтобы он стал ее по-настоящему, полностью ее. Для этого потребуется долгая и упорная борьба.
Джессика с жалостью подумала, что пьяный Эйнсвуд имеет больше шансов на победу, чем она. С другой стороны, он кажется не слишком умным, а для ее борьбы нужно не столько упорство, сколько ум.
Джессика не страдала нехваткой ума, а соблазнительное зрелище внизу давало более чем вескую мотивацию.
О на увидела, как один из мужчин вложил левую руку Дейна в самодельную перевязь. Соперники встали лицом друг к другу, чуть не соприкасаясь носами сапог.
Подали сигнал. Эйнсвуд мгновенно кинулся на противника, опустив голову и молотя кулаками. Дейн с улыбкой отступил, беззаботно уклоняясь от шквала ударов, давая герцогу наступать, Сколько хватало сил.
Но сколько бы ни было у того сил, он ничего не достиг, Дейн был легок на ногу, рефлексы у него были молниеносные, как и следовало, потому что Эйнсвуд был удивительно быстрым, несмотря на подпитие. Дейн вовлек его в веселую гонку. Удар за ударом сыпались, но били, кажется, только по воздуху, что приводило герцога в ярость.
Но он продолжал, вкладывая еще больше силы в нападение, пробуя под разными углами. Один удар пришелся Дейну по руке. Последовало стремительное движение — и Эйнсвуд пошатнулся, из носа потекла кровь.
— Боже мой, удар в нос, — пробормотала Джессика. — Никогда такого не получала. Его светлость тоже, можете быть уверены.
Эйнсвуд засмеялся и настырно ринулся в следующую атаку.
К этому времени Бриджет уже вернулась к новой хозяйке.
— Помилуй Бог, разве ему мало, что его ударили? — Она с отвращением сморщила нос.
— Они не чувствуют, пока все не кончится. О, отлично, Дейн! — закричала Джессика, когда мощный удар правой руки ее лорда обрушился герцогу в бок. — Так ему! Бей по корпусу, дорогой! Голова у этого олуха твердая, как наковальня!
К счастью, ее крик был не слышен за воплями собравшихся зрителей, иначе Дейн отвлекся бы на кровожадные советы жены — с печальным для себя результатом.
Во всяком случае, он выработал собственную манеру, и один — два — три жестоких удара по корпусу, наконец, повалили Эйнсвуда на колени.
Двое кинулись поднимать его светлость. Дейн отошел.
— Сдавайся, Эйнсвуд! — крикнул кто-то из кружка Дейна.
— Ага, пока он тебя не доконал.
Со своего привилегированного места Джессика не видела, какой урон нанес Дейн противнику, он был в крови, но кровь из носа всегда течет обильно.
Эйнсвуд встал, покачнулся.
— Продолжаем, Большой Клюв, — пыхтя, сказал он. — Я с тобой еще не закончил. — Он неуклюже замахал кулаками.
Дейн пожал плечами, шагнул вперед, проворным движением отбросил молотящие руки и вклинил кулак в живот противнику.
Герцог сложился, как тряпичная кукла, и опрокинулся. К счастью, друзья успели его подхватить, прежде чем голова его стукнулась о булыжник. Когда его привели в сидячее положение, он глупо ухмыльнулся, глядя на Дейна. По лицу текли пот и кровь.
— Извинения, — напомнил Дейн. Эйнсвуд несколько раз вздохнул.
— Прошу прощения, Вельз, — крякнул он.
— При первой возможности извинишься перед моей леди.
Эйнсвуд сел, кивнул, отдышался. Потом, к досаде Джессики, задрал голову к балкону и хрипло прокричал:
— Прошу прощения, миледи Дейн!
Тогда и Дейн поднял взгляд. Черные кудри упали на мокрый лоб, тонкий слой пота блестел на шее и плечах. Его глаза удивленно расширились, лицо болезненно исказилось, но в следующий миг вернулось знакомое насмешливое выражение.
— Миледи, — сказал он и театрально поклонился.
Джессика кивнула ему.
— Милорд. — Она готова была спрыгнуть с балкона к нему в руки. Одной рукой он дрался со своим другом, и все из-за нее. Он дрался умно, блестяще. Он был великолепен. Ей хотелось плакать. Она выдавила из себя дрожащую улыбку, отвернулась и поспешила уйти. Бриджет держала для нее открытую дверь.
Поначалу Дейн не понял, почему его невеста так улыбнулась, но потом оценил ситуацию и свой внешний вид и пришел к наихудшему выводу.
Он решил, что улыбка и холодное самообладание были выставлены для зрителей. Улыбка — это маскировка, как част о бывает и у него, и он легко мог вообразить, что за ней скрывается.
Еe муж — животное.
Он скандалил во дворе, как деревенский хам.
Он грязный, забрызган кровью Эйнсвуда, потный и вонючий.
А еще он полуголый, и факелы представили ей зловещую картину того, что он собирался скрыть в темноте, — тучное тело арапа.
Наверное, сейчас она склонилась над горшком, ее тошнит, а может, она запирает дверь и с помощью Бриджет придвигает к ней тяжелую мебель.
Дейн решил, что не будет отмываться в комнате, а сделает это снаружи, не слушая предостережений камердинера, что ночь холодная и сырая.
Чтобы не дать превзойти себя, Эйнсвуд присоединился к нему. Они молча обмывались, а друзья стояли вокруг, приветствовали их и спорили о перипетиях драки.
Закончив омовение, они стояли, таращились друг на друга, пожимали плечами, чтобы скрыть, что дрожат от холода.
Эйнсвуд заговорил первым:
— Надо же, женился. Кто бы мог подумать?
— Она в меня стреляла, — сказал Дейн. — Надо было ее наказать, иначе за мной начали бы гоняться с пистолетами все обиженные на меня женщины.
Он обвел собравшихся суровым взглядом:
— Если одной фемине простить, что она стреляла в Вельзевула, то другие подумают, что им простится стрельба по любому мужчине, под любым предлогом.
Мужчины замолкли, обдумывая возмутительную перспективу. У всех стали сосредоточенные лица.
— Я женился на ней ради служения обществу, — сказал Дейн. — Бывают случаи, когда мужчина должен подняться выше собственных мелких интересов и действовать на пользу друзьям.
— Должен, — сказал Эйнсвуд и расплылся в улыбке. — Но зачем ты пожертвовал мной? Она высший… Я хотел сказать, твоя леди чрезвычайно красива.
Дейн изобразил безразличие.
— Я бы сказал, прекрасна, — сказал Карругерс.
— Высшего качества, — сказал другой..
— Одета очень элегантно, — высказался еще один доброжелатель.
— Грациозна, как лебедь.
У Дейна распрямились плечи, раздулась грудь, но он ухитрился изобразить отвращение:
— Оставляю вас дубасить друг друга по мозгам, сочиняя оды ее совершенству. А я намерен пойти выпить.
Глава 11
Джессике принесли обед минут через двадцать после драки. Ее мужу — нет. Трактирщик сказал, что он пошел в бар вместе с приятелями и велел ее светлости не ждать.
Джессика не удивилась. Опыт говорил ей, что мужчины после неистовых усилий вышибить друг другу мозги становятся лучшими друзьями и празднуют свое сближение, напиваясь вусмерть.
Она съела обед, помылась и переоделась на ночь. Джессика не стала надевать красно-черную ночную рубашку. Его светлость придет не в таком состоянии, чтобы ее оценить. Она надела менее интересную кремовую, сверху — парчовый халат и уселась в уютное кресло возле камина с «Дон Жуаном» Байрона.
Далеко за полночь она услышала тяжелые шаги в коридоре и трио пьяных голосов, исполнявших похабную песню. Она встала и открыла дверь.
Дейн ввалился в комнату, шатаясь, подошел к ней.
— Видишь, жених пришел, — невнятно объявил он и обхватил Джессику рукой за плечи. — Убирайтесь, — сказал он двум своим приятелям. Они попятились, и он толчком закрыл дверь.
— Тебе было сказано не ждать.
— Я подумала, может, ты захочешь, чтобы тебе помогли. Эндрюса я отослала, он засыпал на ходу, А я все равно не сплю, читаю.
Сюртук и некогда белоснежная рубашка были помяты, галстук он потерял. Измазанные в крови брюки были влажными, сапоги хлюпали от налипшей на них грязи.
Дейн ее выпустил, покачнулся и уставился на сапоги, потом сквозь зубы выругался.
— Может, сядешь на кровать? — предложила Джессика. — Я помогу тебе разуться.
Он неуверенно двинулся к кровати. Ухватившись за столб, осторожно сел на матрас:
— Джесс.
Она подошла к опустилась на колени.
— Да, милорд.
— Да, милорд, — повторил он и засмеялся. — Джесс, миледи, я потерпел крушение. Повезло тебе.
Она стаскивала с него левый сапог.
— Насчет того, как мне повезло, мы еще посмотрим. Здесь только одна кровать, и если ты спьяну храпишь, как дядя Артур, мне предстоит скверная ночь — или то, что осталось от нее.
— Храплю, — сказал Дейн. — Беспокоится о храпе. Куриные мозги!
Она сняла сапог и взялась за второй.
— Джесс, — сказал Дейн.
— Хорошо, хоть узнаешь меня.
Правый сапог не поддавался. Она старалась не очень дергать, но все-таки Дейн повалился вперед и придавил ее.
— Ложись на кровать, — твердо сказала она. Он глупо ухмыльнулся.
— Ложись. — Он оглядел комнату с той же пустой ухмылкой. — Это как?
Она встала, уперлась руками ему в грудь и сильно толкнула. Он упал на спину, матрас застонал. Дейн хохотнул.
Джессика возобновила сражение с сапогом.
— Утонченная, — сказал он, глядя в потолок. — Утонченная леди Дейн. По вкусу как дождь. Моя большая боль в заднице.
Она сдернула сапог.
— He рифмуется. Байрона из тебя не выйдет.
В ответ раздался храп.
— Видишь, жених пришел, — передразнила она. — Спасибо, кровать большая. Моя вечная преданность не распространяется на то, чтобы спать на полу. — Джессика подошла к умывальнику, вымыла руки, сняла халат, повесила его на спинку стула. Потом обошла кровать с другой стороны и как можно дальше сдвинула постельные принадлежности. Далеко не получилось, его верхняя часть тела лежала по диагонали.
Она толкнула его в плечо:
— Подвинься.
Бормоча, Дейн повернулся на один бок, потом на другой. Джессика толкнула сильнее:
— Подвинься, черт возьми.
Он что-то буркнул и чуть-чуть подвинулся. Она продолжала толкать, и, в конце концов, он бессознательно положил голову на подушку и оторвал ноги от пола. Потом свернулся на кровати, словно ребенок.
Джессика залезла на кровать и сердито натянула на себя одеяло.
— Значит, я для тебя — боль в заднице? Лучше бы я столкнула тебя на пол.
Она посмотрела на него. Спутанные черные кудри упали на лоб, лицо во сне было гладким, как у невинного младенца. Правая рука сжимала угол подушки. Он сопел, но очень тихо — как будто ровно, медленно мурлыкал. Джессика закрыла глаза.
Хотя их тела не соприкасались, она чувствовала прогиб матраса под весом его тела… его запах — смесь дыма, спирта и его самого… и тепло, излучаемое большим телом.
Она ощущала совершенно неразумное огорчение… и обиду, если уж на то пошло.
Она ожидала, что Дейн опрокинет с друзьями несколько бокалов. Она ожидала, что он придет пьяный, но это было не важно. Он не первый и не последний жених, который приходит к невесте навеселе, она даже думала, что из-за этого он будет терпимее к её неопытности.
Если уж говорить правду, то она предпочла бы, чтобы он был пьян до бессознательного состояния. Дефлорация девственницы — не самая эстетичная процедура. Женевьева ей говорила, что часто самые толстокожие мужики впадают в истерику при виде крови девушки. Она также объяснила, как справляться с их истерикой, и многое другое.
Понимая, что ее будущее с Дейном зависит от первой ночи, Джессика приготовилась к ней, как генерал к решительному сражению. Она была хорошо информирована и решительно настроена сделать все наилучшим образом. Она приготовилась быть жизнерадостной, проявлять желание, отклик и внимание.
Но к такому она не была готова.
Дейн не школьник, он знает свои пределы. Знает, после какой дозы спиртного станет непригодным. И все-таки не остановился. В брачную ночь. Разум говорил, что для такого поведения должна быть какая-то типично мужская причина, и рано или поздно она ее узнает, и окажется, что это не имеет отношения к намерению показать, что он ее не желает, что он не собирался ее обидеть или вызвать другие мрачные чувства, одолевавшие ее в этот момент.
Но сегодня был длинный день, и большую его часть Джессика провела в напряженном ожидании того, чему не суждено было случиться.
Она была так измучена, что не могла заснуть, а завтра предстояло проехать миллион миль с той же неистовой скоростью, в том же возбужденном состоянии. Хотелось плакать. Больше того, хотелось кричать, бить его, вцепиться в волосы и вызвать у него такую же боль и злость, как у нее.
Она открыла глаза, села и огляделась в поисках чего-то такого, чем можно его ударить, не покалечив. «Можно вылить на него воду из кувшина на умывальнике», — подумала она.
Потом она поняла, что не должна была бы видеть умывальник. А она оставила гореть лампу возле кровати. Подвинувшись к краю, она погасила лампу.
Снова села, глядя в темноту. С улицы донеслось предрассветное чириканье птиц.
Дейн заворчал, беспокойно завозился.
— Джесс. — Голос был пьяный и сонный.
— По крайней мере, знаешь, что я здесь, — пробормотала она. — Уже кое-что. — Она со вздохом легла обратно. Когда она натягивала одеяло, то почувствовала, что матрас колышется. Неразборчивое ворчание, и он закинул руку на середину ее тела, а ногу — на ее ноги.
Он лежал поверх одеяла, она — под одеялом. Его руки были тяжелые, но очень теплые. Джессика почувствовала себя неизмеримо лучше. Через несколько секунд она заснула.
Первым осознанным ощущением Дейна была маленькая мягкая попочка, уткнувшаяся ему в живот, и круглая грудь под рукой. Он мгновенно связал эти приятные части тела с феминой, которой они принадлежали, на него нахлынули прочие воспоминания, и от отвращения к себе с него мигом слетело настроение сонного умиления.
Он скандалил во дворе, как неотесанный мужлан, а его жена на это смотрела. Он выпил столько вина, что по нему можно было бы доплыть до Индии, и вместо того чтобы благоразумно выйти из бара в прихожую, он дал своим придурковатым приятелям затащить себя в комнату к невесте. И словно невесте мало было видеть его противным и вонючим, он должен был продемонстрировать себя во всей пьяной непристойности. Даже после этого он мог бы из вежливости свернуться на полу подальше от нее, но нет, он завалился на кровать всем своим слоноподобным проспиртованным телом, и его утонченная леди-жена снимала с него сапоги.
Его лицо горело.
Дейн откатился и уставился в потолок.
По крайней мере, он ее не тронул. Именно с этой целью он выпил больше того, к чему привык. Чудо, как он одолел лестницу.
Мог бы обойтись без этого чуда. Он еще много без чего мог бы обойтись, например, без всяких воспоминаний. Он желал, чтобы его всего парализовало, как левую руку.
Сатанинский кузнец опять воспользовался его головой, как наковальней. Повар Люцифера перемешивал отвратительное рагу у него во рту. Пока Дейн спал какие-то жалкие несколько часов, Князь Тьмы, видимо, приказал стаду разъяренных носорогов пробежаться по его телу.
Рядом с Дейном завозился источник его неприятностей. Он осторожно сел и поморщился, когда тысячи иголок пронзили левую руку и прожгли кисть. Каждая кость, каждый мускул, каждый внутренний орган бурно протестовал, но он встал и проковылял к умывальнику.
Сзади послышался шорох, потом сонный женский голос спросил:
— Дейн, помощь нужна?
Сознание, все, какое было у лорда Дейна, кануло вниз по роковому склону и угасло где-то на уровне десятого дня рождения. При звуке голоса жены, предлагавшей помощь, оно воскресло, как Лазарь из мертвых. Оно впилось скрюченными пальцами в сердце, издало такой вопль, от которого должно было вдребезги разлететься окно, и кувшин с водой, и зеркало на умывальнике, куда смотрелся Дейн.
«Да, — молча ответил он. — Мне нужна помощь. Я хочу заново родиться на свет именно в эту минуту».
— Осмелюсь предположить, у тебя зверски болит голова, — сказала Джессика после долгого молчания. — Бриджет скоро встанет, я пошлю ее вниз приготовить для тебя лекарственную смесь. И закажем легкий завтрак, хорошо?
Пока она говорила, слышался шорох. Он не глядя понимал, что она встает с кровати. Когда дна подошла к стулу взять халат, он отвернулся к окну. Тусклое солнце пятнами покрывало подоконник и пол. Он предположил, что время — после шести утра. Понедельник. Двенадцатое мая. День после свадьбы.
А также день его рождения, с неприятным удивлением вспомнил Дейн. Ему тридцать три года. И он проснулся в том же состоянии, в каком приветствовал этот день последние двадцать лет и будет приветствовать двадцать следующих, уныло подумал он.
— Лекарства нет, — пробормотал он.
Она шла к двери, при его словах остановилась и обернулась.
— Может, поспорим?
— Ты только ищешь повод, меня отравить. — Он взял кувшин и неуклюже налил воду в таз.
— Если не боишься попробовать, я обещаю почти полное выздоровление до отъезда, — сказала она. — Если к тому времени ты не почувствуешь себя лучше, объявишь штраф по своему выбору. Если тебе станет лучше, отблагодаришь тем, что мы остановимся в Стоунхендже и ты дашь мне его осмотреть без язвительных замечаний и жалоб на задержку.