Взгляд устремился на нее и быстро отскочил. Но недостаточно быстро. Спутанные черные волосы лежали на плечах, щеки еще розовели со сна, как перламутрово-розовые мазки краски на белом фарфоре. Никогда еще она не казалась ему такой хрупкой. Растрепанная, неумытая, с поникшим от усталости гибким телом, никогда она не была так прекрасна.
«Красавица и Чудовище», — подумал Дейн, глядя на себя в зеркало.
— Если мне не станет лучше, твои колени мне послужат подушкой на пути к Девону, — сказал он.
Она засмеялась и вышла.
В половине восьмого утра в двух милях от Эймсбури Дейн сидел, прислонившись к огромному камню над равниной Солсбери. Перед ним расстилалось зеленое волнистое одеяло с редкими желтыми прямоугольниками созревших полей. Пейзаж был утыкан отдельными домиками, местами попадались стада овец и коров, словно их лениво разбросала рука гиганта. Та же небрежная рука воткнула рощицы на горизонте и на небольших полянках между склонами холмов.
Дейн поморщился: одеяло, полянка, неуклюжая рука… Не надо было глотать благовонную жидкость, которую дала Джессика. Только он начал себя чувствовать лучше, как его снова охватила жажда.
У него не было женщины несколько недель… месяцев. Если он в ближайшее время не получит облегчение, придется кого-нибудь покалечить. Побольше народу. Избиение Эйнсвуда ни на йоту не улучшило его состояние. Пьянство только ненадолго оглушило. Может, можно было подыскать проститутку подходящих габаритов, но Дейн подозревал, что толку будет не больше, чем от пьянства и драки.
Он хотел свою нежную, прискорбно хрупкую жену и был не способен трезво мыслить с той минуты, как ее встретил. Было тихо. Когда она двигалась, он слышал шелест дорожного платья. Дразнящий шорох приближался, и Дейн старательно смотрел прямо перед собой, пока она не остановилась в метре от него.
— Как я понимаю, один из камней упал не так давно, — сказала она.
— В тысяча семьсот девяносто седьмом году, — сказал он. — Мне говорил итонский приятель. Он заявил, что камень подняли в тот день, когда я родился. Так что я подсчитал. Он не прав. Мне в то время было уже полных два года.
— Осмелюсь предположить, ты кулаками вбиваешь истину в своих школьных друзей. Ведь это был Эйнсвуд?
Несмотря на короткую утреннюю прогулку, она выглядела усталой. Слишком бледная, вокруг глаз — тени. Его вина.
— Кто-то другой, — коротко сказал он. — И не думай, что я скандалю с каждым дураком, который пытается упражнять на мне свой слабый умишко.
— Ты не скандалил, — сказала она. — Ты самый умный боец из всех, кого я видела. Я бы сказала, интеллектуальный. Ты раньше самого Эйнсвуда знал, что он сделает.
Она отошла к упавшему камню.
— Не понимаю, как ты управился с одной рукой. — Джессика бросила зонтик на камень и встала в стойку, сжав кулаки. — Я думала: как он сможет защищаться и бить одновременно? Но ты сделал иначе. — Она отвела голову в сторону, будто уклоняясь от удара, и прыгнула назад. — Ты уклонялся, отступал, завлекал его, чтобы он впустую расходовал силы.
— Это было нетрудно, — сказал Дейн, опешив от удивления. — Он был не такой подвижный, как мог бы быть. Не такой быстрый, как в трезвом состоянии.
— Я трезвая. — Джессика вспрыгнула на камень. — Иди сюда, посмотришь, насколько я быстрая.
На ней была шляпа из итальянской соломки с цветами и атласными лентами, которые она завязала под левым ухом огромным бантом. Дорожное платье — обычное модное безумие из оборок, кружев и пышных рукавов. Над локтями рукава были стянуты атласными завязками, так что они становились похожими на шары. Внизу завязки болтались до середины локтя.
Дейн не помнил, чтобы видел что-либо столь же смехотворное, как эта глупая фемина в боксерской стойке на камне. Он подошел, кривя рот:
— Расслабься, Джесс. Ты выглядишь совершенно безмозглой.
Она выбросила вперед кулак. Он рефлекторно отклонил голову, и она промазала, но всего на волосок.
Дейн засмеялся, и что-то ударило его по уху. Он прищурился. Она улыбалась, в серых глазах вспыхнули искры, близнецы-проказницы.
— Тебе не больно, Дейн? — с преувеличенной заботой поинтересовалась она.
— Ты думаешь, что можешь причинить боль вот этим? — Он схватил ее за руку.
Она потеряла равновесие, споткнулась и уцепилась за его плечо.
Ее рот был в нескольких дюймах от его.
Дейн впился в нее свирепым поцелуем, выпустил ее руку и обнял за талию.
Голову пригревало утреннее солнце, но он ощущал его как дождь, как летнюю грозу, гром желания гремел в ушах, колотилось сердце.
Он углубил поцелуй, он пил сладкий жар ее рта, и его опьянил ответный поцелуй. Языки сплетались в дразнящем танце, у него кружилась голова. Нежные руки обвили его за шею и сдавили. Круглые груди прижимались к его груди. Его рука скользнула вниз и подхватила округлые ягодицы.
«Моя!» — подумал он. Легкая, нежная, скругленная до сладостного совершенства — и его. Его собственная жена соблазняет его невинным, распутным ртом. Как будто хочет его, как будто чувствует то же, что и он, — безумную, изматывающую потребность.
Не размыкая губ, Дейн снял ее с каменного пьедестала, положил на твердую землю… и тут хриплый крик откуда-то сверху вернул его к действительности.
Отвратительная ворона бесстрашно опустилась на камень и повернула к Дейну носатый профиль, одним глазом поглядывая с насмешливым изумлением.
Большой Клюв — так назвал его вчера Эйнсвуд. Одна из его старых итонских кличек — Уховертка, Черный Мавр и прочие нежности.
Дейн покраснел и отвернулся от жены.
— Поехали, — сказал он, в резком голосе слышалась горечь. — Не можем же мы весь день тут околачиваться.
Джессика слышала эту горечь, видела, как покраснела оливковая кожа. Несколько мгновений она боялась, что чем-то его обидела или вызвала отвращение, но он наклонился и подал ей руку. Взяв его за искалеченную руку, она ее сжала, а он посмотрел на нее и сказал:
— Ненавижу ворон. Горластые, грязные.
Джессика предположила, что лучшего объяснения он просто не нашел.
— Как я понимаю, это потому, что ты очень высокородный, породистый. Для меня она — часть пейзажа. Я нахожу все это очень романтичным.
Он усмехнулся:
— Думаю, ты хотела сказать «очень варварским».
— Нет. Я была в руках мрачного, опасного героя среди руин Отоунхенджа, на древнем месте, полном загадок. Сам Байрон не написал бы более романтичную сцену. Я знаю, ты уверен, что в тебе нет ничего романтичного, а если бы нашел хоть косточку романтизма, ты бы ее сломал. Но можешь не беспокоиться, я никому не скажу.
— Я не романтичный, — упрямился Дейн. — И уж конечно, не высокородный. А что касается «породистый» — так ты знаешь, что я наполовину итальянец.
— Твоя итальянская половина тоже голубой крови, — сказала она. — Герцог д’Абонвиль сказал мне, что твоя мать из древнего флорентийского дворянского рода. Кажется, именно это примирило его с нашим браком.
Он выдал серию незнакомых слов, она предположила, что это ругательства на языке его матери.
— Он собирается жениться на Женевьеве, — утешая, сказала Джессика, — поэтому так обо мне заботится. В их союзе есть свои плюсы. Он будет держать Берти в руках, а это значит, что в будущем тебя не будут беспокоить финансовые затруднения моего брата.
Дейн задумчиво молчал, пока они не вернулись в карету. Вздохнув, он откинулся на спинку диванчика и закрыл глаза.
— Романтичный. Высокородный. Порода. И тебе служит утешением, что любовник бабушки будет держать в руках твоего безмозглого брата. Знаешь, Джессика, ты умалишенная, как и другие члены — в том числе перспективный член — твоей семьи лунатиков.
— Ты собираешься спать? — спросила она.
— Мог бы, если ты попробуешь помолчать три минутки.
— Я тоже устала. Не возражаешь, если я прислонюсь к тебе? Я не могу спать, выпрямившись.
— Сначала сними эту идиотскую шляпу, — пробормотал Дейн.
Она сняла шляпу и положила голову ему на руку. Через мгновение он чуть-чуть подвинулся, чтобы ее голова легла ему на грудь. Так было удобнее.
Это также было утешением, в котором Джессика сейчас нуждалась. Позже она разберется, что оттолкнуло его во время их объятия и почему он так напрягся, когда она заговорила о семье его матери. А пока она была довольна тем, что было восхитительно похоже на внимание к ней со стороны мужа.
Они проспали большую часть пути вплоть до границы Дегона. Несмотря на задержку, к концу дня они доехали до Эксетера. Потом пересекли реку Тейн, свернули к Буви-Треиси и переехали через реку Буви. Несколько извилистых миль к востоку — и Джессика впервые увидела странные каменные образования Дартмура.
— Хейторские скалы, — сказал Дейн, показав в свое окно на выход скальных пород на вершине холма. Джессика уселась к нему на колени, чтобы лучше их рассмотреть. Он засмеялся:
— Не беспокойся, не упустишь. Тут такого много, куда ни посмотри. Скалистые вершины, пирамиды из камней, курганы, болота. Ты вышла за меня замуж, и тебя занесло в «отдаленный форпост цивилизации», которого ты желала избежать. Добро пожаловать, леди Дейн, в унылый, дикий Дартмур.
— По-моему, он прекрасен, — тихо сказала Джессика. «Как и ты», — хотелось ей добавить. — Придется побить тебя еще в одном пари, — сказала она в угрюмую тишину пейзажа, — чтобы ты сводил меня в скалы.
— Где ты подхватишь воспаление легких, — сказал Дейн. — Там холодно, ветрено и сыро и по десять раз за час климат меняется от свежей осени к зиме и обратно.
— Я никогда не болею. Я не высокородная знать — в отлитие от определенных индивидов, которых не буду называть по имени.
— Ты бы лучше слезла с моих коленей, — сказал он. — Скоро будем в Аткорте, слуги выйдут навстречу при всех боевых регалиях. У меня будет бледный вид, потому что ты меня всего измяла, больше вертелась, чем спала. Я едва сомкнул глаза за всю дорогу.
— Значит, ты храпел с открытыми глазами, — сказала она, сползая на свое место.
— Я не храпел.
— Несколько раз всхрапнул прямо мне в ухо.
Даже его басовитый храп ее совершенно очаровал. Дейн нахмурился.
Не обращая на это внимания, Джессика снова обратила взгляд на пейзаж.
— Почему ваш дом называется Аткорт? В честь битвы при Бленхейме?
— Первоначально Баллистеры жили севернее, — сказал Дейн. — Одному из них взбрело в голову взять земли Дартмура, а также дочку и единственную выжившую наследницу сэра Гая де Ата, крутого парня этих мест. Раньше его звали Гай Смерть, потом он поменял имя — по понятной причине. Моему предку отдали дочь и имение на тех условиях, что он сохранит это причудливое имя. Вот почему мужчины моей семьи ставят Гай де Ат перед Баллистер.
Джессика читала это имя на многочисленных документах, касающихся свадьбы.
— Себастьян Лесли Гай де Ат Баллистер, — сказала они с улыбкой. — А я думала, у тебя так много имен, потому что тебя самого очень много.
Лицо его вдруг омрачилось. Сжались в тонкую линию губы. Что за нерв она нечаянно задела?
У нее не было времени подумать, потому что Дейн схватил забытую шляпку и напялил ей на голову задом наперли и ей пришлось поправить шляпу и завязать ленты. Потом она стала приводить в порядок платье, в котором она ехала с самого утра, потому что карета сворачивала к воротам и плохо скрытое волнение Дейна говорило о том, что эта дорога ведет, к его дому.
Глава 12
Несмотря на незапланированную остановку в Стоунхенде, карета подъехала к входу в Аткорт ровно в восемь часов, как и хотел Дейн. В восемь двадцать Дейн с новобрачной проинспектировали домашнюю армию, выстроенную в церемониальном порядке, и, в свою очередь, подверглись пристальному изучению. За редким исключением никто из персонала раньше в глаза не видел своего хозяина, тем не менее все были отлично вышколены, получали прекрасное жалованье и потому не проявляли никаких эмоций, в том числе любопытства.
Все было подготовлено так, как приказал Дейн, все доставлялось минута в минуту потому графику, который Дейн прислал заранее. Две ванны были приготовлены, пока они осматривали строй слуг. Одежда к обеду была поглажена и аккуратно разложена.
Первое подали в то мгновение, когда лорд и леди сели друг против друга на разных концах длинного стола в похожей на пещеру столовой. Холодные блюда приносили холодными, горячие — горячими. Камердинер его светлости Эндрюс стоял возле него и помогал там, где требовались две руки.
Джессика ничем не показала, что на нее произвели впечатление столовая размером с Вестминстерское аббатство и дюжина лакеев в униформе, ожидавших перемены блюд возле бокового стола.
Без четверти одиннадцать она встала из-за стола и оставила Дейна в одиночестве пить портвейн. Так холодно, как будто сто лет была здесь хозяйкой, она сообщила управляющему, Родстоку, что чай будет пить в библиотеке.
Стол был расчищен от книг к тому моменту, как она вошла в дверь, и в тот же миг перед Дейном поставили графин. С тем же ненавязчивым молчанием ему наполнили бокал, и сонм слуг исчез столь же призрачно тихо и быстро, когда он сказал:
— На этом все.
Впервые за два дня у Дейна появилось подобие уединения и первый шанс обдумать дефлорацию невесты — с тех пор как он понял, что это проблема.
Думал он о том, что день был долгий, что парализованную руку колет, и что в столовой слишком тихо, и ему не нравится цвет штор, и пейзаж, висящий над камином, слишком мал для такой комнаты.
Без пяти одиннадцать, так и не притронувшись к бокалу, он встал и пошел в библиотеку.
Джессика стояла перед книжной стойкой, на которой лежала семейная Библия, открытая на странице с перечнем свадеб, рождений и смертей. Когда вошел муж, она бросила на него укоризненный взгляд:
— Сегодня у тебя день рождения. Почему ты не сказал?
Дейн подошел и, когда она показала на строчку, усмехнулся.
— Надо же, дражайший родитель не вымарал мое имя. Я изумлен.
— И я должна поверить, что ты никогда не заглядывал и эту книгу? Что ты не интересовался предками — при том, что все знаешь о Гае де Ате?
— Воспитатель рассказывал мне о моих предках. Он старался оживить школьный курс истории регулярными прогулками по портретной галерее. «Первый граф Блэкмор, торжественно объявлял он перед портретом шевалье с длинными золотистыми кудрями, — получил титул в правление короля Карла II». Далее учитель распространялся, о событиях того времени и объяснял, как в них участвовал мой благородный предок и чем заслужил графство.
Учитель рассказывал, а не отец.
— Я бы тоже хотела, чтобы меня так поучили, — сказала Джессика. — Может, завтра прогуляешься со мной по портретной галерее? Наверное, она длиной в десяток миль.
— Сто восемьдесят футов, — сказал Дейн и снова посмотрел на страницу. — У тебя сложилось преувеличенное представление о размерах Аткорта.
— Привыкну. Я же не очень разевала рот и дивилась, когда меня ввели в деревенский храм, иначе известный как апартаменты ее светлости.
Он все еще смотрел на страницу, где была запись о его рождении. На лице оставалось язвительное выражение, но в глазах она увидела смятение. Джессика подумала, что причина его тревоги — строчка ниже, и пожалела его.
— Я потеряла родителей через год после того, как ты потерял мать. Несчастный случай на дороге.
— Она умерла от лихорадки. Он это тоже записал, — удивленно сказал Дейн.
— А кто записал о смерти отца? Это не твой почерк.
Дейн пожал плечами.
— Наверное, секретарь или викарий. — Он оттолкнул ее руку и захлопнул старинную Библию. — Если хочешь узнать семейную историю, у нас целые тома на полках в конце комнаты. Записано дотошно, чуть ли не со времен римских завоевателей.
Джессика снова открыла Библию.
— Ты глава семьи и теперь должен вписать меня, — ласково сказала она. — Ты обзавелся женой и должен зафиксировать это.
— Должен, причем сию минуту? — Дейн поднял брови. — А что, если я решу не оставлять тебя женой? Мне что, возвращаться и вычеркивать?
Джессика отошла от книжной стойки к письменному столу, взяла перо и чернильницу и вернулась к нему.
— Хотела бы я посмотреть, как ты от меня избавишься.
— Могу получить аннулирование брака, — сказал Дейк. — На том основании, что в момент совершения контракта был душевнобольным. Только позавчера по этой причине аннулировали брак лорда Портсмута.
Но он взял у нее перо и превратил в целую церемонию процесс записи о браке, написав это размашистым почерком и украсив завитушками.
— Ах как красиво, — сказала Джессика и наклонилась, приглядываясь. — Спасибо, Дейн. Теперь я вошла в историю Баллистеров. — Она постаралась, чтобы груди плотно легли ему на руку.
Дейн это почувствовал. И отпрянул, как от горячих углей.
— Да, ты обессмертила себя в этой Библии, — сказал он. — Как я понимаю, теперь ты потребуешь портрет, и мне придется одного из предков отправить в кладовку, чтобы освободить место для тебя.
Джессика надеялась, что ванна, обед и пара бокалов вина успокоят его, но он опять был таким же ершистым, как при въезде в ворота Аткорта.
— В Аткорте есть призраки? — спросила она со старательным безразличием, подходя к книжным полкам. — Должна ли я приготовиться к звону цепей, или жуткому вою среди ночи, или к дамам и джентльменам в старинных нарядах, которые будут бродить по коридорам?
— Господи, нет! Кто вбил тебе в голову всю эту чушь?
— Ты. — Она приподнялась на цыпочки, разглядывая корешки книг. — Не могу понять, ты накачиваешь себя для того, чтобы сказать мне какую-то гадость или сам ожидаешь гадостей? Я подумала, что, может, какие-то духи Баллистеров появляются в самый неподходящий момент?
— Ни на что я себя не накачиваю. — Дейн подошел к камину. — Я вполне спокоен, как и должен быть в своем проклятом доме.
Где историю семьи рассказал учитель, а не отец. Где мать умерла, когда ему было десять лет от роду… и ее потерю он до сих пор переживает. Где есть огромная старинная семейная Библия, которую он ни разу не раскрывал.
Джессика подумала: а знал ли он имена умерших двоюродных сестер и братьев, или только что впервые их прочитал, как и она?
Она взяла красивый том Байрона в дорогом переплете.
— Это мог купить только ты, — сказала она. — Последние песни «Дон Жуана» вышли всего четыре года назад. Не знала, что ты любишь Байрона.
— Не люблю. Я познакомился с ним, когда был в Италии. Купил эту вещь, потому что автор — испорченный парень, а содержание книги непристойно, по общему мнению.
— Иными словами, ты ее не читал. — Джессика открыла книгу и выбрала строфу из первой песни.
Вполне корректен был ее супруг
Пятидесяти лет. Оно обычно,
Но я бы променял его на двух
По двадцать пять. Ты скажешь — неприлично? [Перевод Т. Гнедич.]
Твердый рот Дейна дернулся. Джессика пролистала несколько страниц.
Она вздохнула, вспыхнула, смутилась,
Шепнула: «Ни за что!» — и… согласилась.
На третьей песне Дейн отошел от камина. На одиннадцатой сел рядом с ней. К четырнадцатой вальяжно вытянулся, подложив под голову диванную подушку, а под ноги — мягкую скамеечку. В процессе чтения его увечная левая рука каким-то образом очутилась на ее колене. Джессика сделала вид, что этого не заметила, и продолжала читать — о горе Дон Жуана при прощании с родиной, о его решении исправиться, о его неувядающей любви к Юлии, о том, что он никогда ее не забудет и ни о ком, кроме нее, не будет думать.
Но нет лекарства от болезни мозга.
Корабль накренился, и его стошнило.
Дейн фыркнул.
«Скорей туманом станет океан,
И в океане суша растворится!»
(Тут ощутил он приступ тошноты.)
«О Юлия! (А тошнота сильнее.)
Предмет моей любви, моей тоски!
Баттиста! Педро! Где вы, дураки?..»
Если бы она читала это одна, как накануне вечером, она бы засмеялась, но ради Дейна прочитала любовные вопли Дон Жуана с мелодраматичной мукой, что только усилило эффект от описания морской болезни.