Она покачала головой:
— Нет, и не потому, что у меня каша в голове. Не думай, что я сумасшедшая. Я знаю, что так выгляжу, но этому есть вполне резонное объяснение. Ты лучше других мужчин должен знать, что интеллект никак не соотносится с интенсивностью животной страсти. Я испытывала похоть к тебе с того момента, как увидела.
Он скорчился у ее ног, ухватившись за матрас.
— Ты не знал, нет?
Притворяться не было сил. Он помотал головой. Она взяла в ладони его лицо:
— Должно быть, ты ослеп и оглох. Или до ужаса смутился. Весь Париж знал, бедняга! Не хочу даже воображать, что творилось у тебя в голове.
Он засмеялся:
— Я думал, это они про меня знают. Что я… опьянен тобой. Я и был. Я говорил тебе.
— Но, дорогой, тебя охватывает похоть при виде любой фемины, — сказала она с подчеркнутым терпением. — С чего бы Парижу из-за этого неистовствовать? Это из-за моего поведения, как ты не понимаешь? Они видели, что я влюблена до безумия и не могу держаться в стороне, как подобает разумной, высокоморальной леди. Вот что представляло для них интерес.
Дорогой! Комната весело завертелась вокруг него.
— Я хотела быть разумной, не хотела тебе досаждать. Понимала, что это приведет к беде, но ничего не могла с собой поделать. Ты такой… мужественный. Настоящий мужчина. Большой, сильный, можешь одной рукой меня поднять. Сказать не могу, какие необычайные чувства ты во мне вызываешь.
Мужественный — это он понимал. Он такой. Он также понимал, что о вкусах не спорят. Пока не появилась она, он любил пышных женщин. Ну и ладно. А ей нравятся большие, сильные мужчины. Он как раз такой.
— Я все про тебя слышала, — сказала она. — И думала, что подготовилась, но никто толком тебя не описал. Я ожидала увидеть гориллу. — Она ткнула пальцем в его нос. — Я и не думала, что у тебя лицо принца Медичи. Я не думала, что у тебя фигура римского божества. К этому я была не готова. И не могла защититься. — Джессика со вздохом положила руки ему на плечи. — Я и сейчас не могу. Физически я совсем не могу перед тобой устоять.
Он попробовал осмыслить принца Медичи и римское божество, но они никак не вписывались в его представление о себе.
— Не беспокойся, Джесс, Похоть — не проблема, с ней я хорошо справляюсь.
— Я знаю. — Джессика обежала его взглядом с головы до ног.
— Я готов справиться с ней сию же минуту. — Он начал взбивать подушки в изголовье.
— Какой ты понятливый. — Взгляд метнулся от подушки к нему.
Он похлопал рукой по горе подушек:
— Хочу, чтобы ты легла сюда.
— Голая?
— Голая.
Без малейших колебаний Джессика встала и развязала пояс халата. Он смотрел, как халат упал на пол. Она лениво потянулась.
Femme fatale, подумал он, зачарованно глядя, как тяжелый черный шелк упал с покатых плеч, скользнул по округлостям белого тела и с шелестом скатился к ногам.
Он смотрел на изящные движения гибкого тела, когда она забралась на кровать и улеглась на подушки, не стыдясь, не прячась, не боясь.
— Я почти желаю всегда быть голой, — нежно сказала она. — Мне нравится, как ты на меня смотришь.
— Имеешь в виду, пыхчу и пускаю слюни? — Дейн развязал пояс халата.
— Имею в виду, ты становишься сонным и угрюмым. — Джессика положила руку на живот. — От этого внутри горячо.
Дейн отшвырнул свой халат. Она задохнулась.
Его вздыбившееся копье подскочило, как будто она его окликнула. Дейн посмотрел вниз и засмеялся.
— Ты хотела мужественности — ты ее получишь.
— Большой и сильный. — Размягченный взгляд пробежался по всей фигуре. — И прекрасный. Какого черта я стала бы сопротивляться? Как ты мог такое подумать?
— Я не подозревал, что ты такая пустышка. — Дейн забрался на кровать и раздвинул ей ноги.
— Это тоже, — сказала она. — А то бы… — Ее рука скользнула вверх по его ноге. — О, Дейн, если бы ты знал, что было у меня в голове, когда я тебя встретила…
Он нежно, но твердо убрал ее руку и прижал к матрасу.
— Расскажи.
— Мысленно я тебя раздевала, не могла с собой справиться несколько мучительных секунд. Я с ужасом думала, что здравый смысл откажет, и я это сделаю прямо в магазине. На глазах у Шантуа. На глазах у Берти.
— Ты меня раздевала, — сказал он. — Мысленно.
— Да, точнее, срывала с тебя одежду.
Он наклонился над ней:
— Хочешь, скажу, что было у меня в голове, сага?
— Надеюсь, что-нибудь столь же развратное. — Джессика погладила его по груди, и он опять убрал ее руку.
— Я хотел… облизать тебя, с головы до пальчиков ног.
Она закрыла глаза:
— Да, развратно.
— Хотел лизать, целовать, трогать тебя… везде. — Дейн поцеловал ее в лоб. — Везде, где белое, где розовое. И все остальное. — Он провел языком по гладкой брови. — Что я сейчас и сделаю. А ты лежи!
— Ладно. — По телу ее пробежала дрожь, видимо, удовольствия, потому что изогнулись уголки мягких сочных губ.
Он больше ничего не говорил, отдался своей фантазии. На деле она оказалась еще слаще, чем он думал, и пахла опьяняюще.
Дейн поцеловал ее в носик, насладился атласом щечки. Вздохнул и заново открыл для себя ее немыслимую красоту: безупречный овал лица, изгиб ключицы; прекрасная кожа настолько тонкая, что хочется плакать.
Ее совершенство разбивало ему сердце, потому что он не мог ее иметь.
И все-таки мог, по крайней мере, сейчас. Мог трогать эти губы… лицо… ухо… стройную шею.
Он вспомнил, как стоял в тени и мечтал о ее белой коже, освещенной фонарем. Он провел губами по плечу, на которое тогда смотрел из укрытия, от него вниз по руке до кончиков пальцев и обратно. Потом проделал то же с другой рукой. У нее сжались пальцы, послышался легкий вздох, который отозвался в его сердце пением виолончели.
Он осыпал поцелуями твердые круглые груди, лизнул соски и насладился ее тихим стоном, потом заставил себя двигаться дальше, потому что было еще много всего, а он ничего не принимал на веру, потому что, насколько он знал, завтра мир может рухнуть, и ад разверзнется и поглотит его.
Влажные поцелуи сместились на живот, прошлись по изгибу бедра, спустились на нежные, стройные ноги, донизу, до кончиков пальцев, как он обещал. А потом медленно вернулись по внутренней стороне ноги.
Там было влажно и горячо, она была более чем готова, но Дейн не поддался. Он мог доверять только настоящему, может, этот момент — все, что ему дано, и он опять проделал путь до пальчиков другой ноги и обратно. Потом язык коснулся бархатной кожи над гнездышком завитков между ногами.
— Ты прекрасна, Джесс. Каждый дюйм. — Пальцы проскользнули в густые заросли.
Она застонала.
Он прижался ртом к влажному центру.
Она тихо вскрикнула и вцепилась ему в волосы.
Женский крик удовольствия запел в его венах. Сочные запахи, вкус женщины наполнил его жизнью. Она была всем, чего он хотел в этом мире, и она была его, она хотела его.
Дейн, наконец, вошел в нее, а потом мир содрогнулся, и если бы в этот момент он рухнул, Дейн с радостью пошел бы в ад, потому что она прижимала и целовала его так, как будто для нее не было завтра, как будто она вечно будет сжимать его в объятиях и хотеть.
На следующий день она отдала ему икону.
Дейн нашел ее на столе, когда пришел в комнату для завтраков. Она стояла между его кофейной чашкой и тарелкой. В свете начинающегося утра сияли жемчуга, сверкали топазы и рубины, бриллианты рассыпали радугу. Сероглазая Богородица под золотым нимбом задумчиво улыбалась хмурому младенцу у нее на руках.
Внизу из-под рамы торчала маленькая записка. С бьющимся сердцем Дейн ее вытащил и развернул.
«С днем рождения», — было написано. И все.
Он поднял глаза на жену, сидевшую напротив. На фоне окна волосы окружали голову ореолом.
Она мазала хлеб маслом, безразличная к катаклизму, который только что вызвала.
— Джесс, — с трудом выдавил он.
— Да? — Она положила нож.
— Джесс!
Бутерброд был на полпути ко рту. Она посмотрела на Дейна.
Он показал на икону.
— А-а!.. Я подумала, что лучше поздно, чем никогда. Да, я знаю, это не совсем подарок, потому что она и так принадлежит тебе. Все мое — или почти все — стало твоим, когда мы поженились. Но нам придется притвориться, потому что у меня не было времени придумать, не говоря уж о том, чтобы найти достойный подарок тебе ко дню рождения. — Она сунула в рот щедро намазанный вкусный кусочек, как будто все объяснила, и не обрушился ни единый фрагмент небесного свода.
Впервые Дейн получил слабое представление о том, как себя чувствует Берти Трент, обладающий необходимым количеством серого вещества, но не знающий, как им пользоваться. Возможно, он не родился таким, подумал Дейн, а стал после серии житейских взрывов.
Возможно, термин femme fatale надо понимать более буквально. Возможно, она фатальна для мозгов.
«Не для моих мозгов, — решил Дейн. — Она не собирается превращать меня в законченного идиота».
Он с этим справится. Он разберется. Он поражен, вот и все. Последний раз подарок ко дню рождения он получил от матери, когда ему исполнилось восемь лет. Та проститутка, которую ему подарили Уорделл и Мэллори на тринадцатилетие, не в счет, потому что Дейну пришлось ей заплатить.
Он удивился. Очень удивился, потому что думал, что Джессика скорее бросит икону в котел с кипящим ядом, чем отдаст ему. Он даже не спрашивал о ней, потому что полагал, что икона уже продана. Он не позволял себе ни на полсекунды воображать или надеяться, что она ее оставила.
— Это… великолепный сюрприз, — сказал он, как в таких обстоятельствах сказал бы каждый интеллигентный человек. — Grazie. Спасибо.
Она улыбнулась:
— Я знала, что ты поймешь.
— Вообще-то я не могу понять подтекст и символическое значение. Но я вижу, увидел, как только с нее удалили грязь, что это исключительное произведение искусства. Я никогда не устану ею любоваться.
Очень любезно, подумал он. Зрело. Интеллигентно. Разумно. Надо только положить руку на стол, и не будет вид но, что она дрожит.
— Я надеялась, что ты ее почувствуешь, — сказала Джессика. — Я была уверена, что ты распознаешь, какая она редкостная и замечательная. Это потому, что она больше будит чувства, чем другие работы, как бы они ни были прекрасны, согласен?
— Будит чувства. — Дейн смотрел на сочные краски, на богато расписанные фигуры. Даже сейчас, когда икона была его, он не решался разобраться в чувствах, которые она в нем вызывала.
Джессика встала, подошла и положила руки ему на плечи.
— Когда я впервые ее увидела после реставрации, она произвела на меня необычайно сильное впечатление. Такой уровень искусства явно выше моего понимания. Ты знаток. Я просто барахольщица, я не всегда уверена, почему некоторые вещи притягивают мой взгляд, даже если не сомневаюсь в их ценности.
Дейн пришел в замешательство.
— Ты просишь меня объяснить, что в ней такого экстраординарного?
— Кроме необычного цвета глаз, — сказала Джессика. — И избытка золота. И мастерства. Ничто из этого не объясняет, почему она вызывает такие сильные чувства.
— У тебя она вызывает сильные чувства, потому что ты сентиментальна, — сказал Дейн и неохотно перевел глаза на икону. Прокашлявшись, он продолжил тоном терпеливого учителя: — Мы привыкли к классической русской угрюмости, но здесь по-другому. Ребенок Иисус выглядит сердитым как будто потому, что устал позировать, или он голоден, или просто жаждет внимания. А у его матери нет на лице обычного трагического выражения. Да, она немного хмурится. Возможно, ее слегка раздражает беспокойный ребенок. У нее на устах полуулыбка, как будто она уговаривает его или прощает, потому что знает, что иначе он не может. Невинное дитя, он все воспринимает как должное: ее улыбку, уговоры, терпение… прощение. Он не знает, кто он, тем более как благодарить за это. И он хмурится и сердится… в благословенном младенческом неведении. — Дейн помолчал; ему показалось, что в комнате стало слишком тихо, а женщина рядом с ним стоит слишком неподвижно. — Все вместе естественно и по-человечески, — продолжал он, стараясь сохранять легкий, нейтральный тон. — Мы забываем, что перед нами фигуры святых, среди художественных условностей и богатого внешнего убранства мы видим простую человеческую сценку. Если бы эта Богородица с младенцем были просто святыми, работа не была бы вполовину так интересна и ценна.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — тихо проговорила Джессика. — Художник ухватил личность своих моделей, и материнскую любовь, и настроение момента.
— Вот что пробудило в тебе чувства, — сказал он. — Даже я был заинтригован и не удержался от разговора о том, что выражают их лица — хотя они давно умерли и правда не имеет значения. Вот в чем талант художника — он заставляет удивляться. Он как будто подшутил над зрителем, понимаешь?
Дейн заставил тебя засмеяться, словно до боли прекрасное отражение материнской любви было веселой художественной загадкой.
Джессика пожала ему плечо.
— Я знала, что в ней больше, чем видит мой неискушенный глаз, — нежно сказала она, слишком нежно. — Ты такой проницательный, Дейн. — Она отошла и быстро вернулась на свое место.
Но недостаточно быстро. Он успел это заметить до того, как она спрятала, — он увидел это во взгляде, как за секунду до того услышал в голосе печаль… жалость.
Сердце сжалось и забилось от возмущения — на себя, потому что сказал слишком много, и на нее, потому что она быстро, быстрее, чем он, уловила, что он сказал, и хуже того — что он почувствовал.
Но он не ребенок, напомнил себе Дейн. Он не беспомощный. Не важно, сколько он по глупости открыл своей жене, его характер не изменился. Он сам не изменился ни на йоту.
В Джессике он нашел достойную вещь, вот и все! Он намерен извлечь из нее все, что можно. Он, конечно, позволит ей делать его счастливым, но скорее он даст содрать с себя живого кожу и сварить в кипящем масле, чем позволит жене его жалеть.
Глава 15
Потом вошел Эндрюс и с ним Джозеф, первый лакей. Он поставил перед его светлостью бифштекс и эль. Эндрюс резал мясо, а Джессика, которая хотела сама оказать ему эту маленькую услугу, притворялась, что ест завтрак, по вкусу похожий на опилки. Оказывается, она, эксперт по интерпретации мужчин, совсем не понимала мужа. Даже прошлой ночью, когда она обнаружила, что он вовсе не преисполнен самомнения, как она была уверена, и любовь женщин не приходит к нему легко, как она предполагала, — она не догадалась о глубине его несчастья.
Она только напомнила себе, что многие мужчины себя не видят. Например, когда Берти смотрится в зеркало, он видит умного мужчину. Когда смотрится Дейн, он каким-то образом не замечает своей красоты. Для знатока это странно, но мужчины не очень последовательные создания.
Что касается любви женщин… Сама Джессика никогда не трепетала перед возможностью в него влюбиться. Однако она понимала, что другие женщины, даже закоренелые профессионалки, могли решить, что он — не то, за что надо хвататься.
Хотя ей следовало бы понять, что трудность лежит глубже. Она должна была соединить все подсказки: его острую чувствительность, недоверие к женщинам, нервное восприятие родительского дома, горечь по отношению к матери, устрашающий портрет отца и противоречивое поведение его самого по отношению к ней.
Она должна была понять — и разве все инстинкты не кричали об этом? — что она ему отчаянно нужна, что он чего-то от нее ждет.
Он хотел того, чего хочет каждый человек, — любви. Но он хотел этого больше других, видимо, потому, что не получал и отблеска любви с тех пор, как был ребенком. Джессика знала, что должна была засмеяться, как он, и отнестись к этому легко вне зависимости от того, что почувствовала. Не надо было говорить о матерях и мальчиках, которых они любят. Тогда Дейн не посмотрел бы так на нее, и она не увидела бы одинокого маленького мальчика, и Дейн не увидел бы горе в ее глазах.
А теперь он думает, что она его жалеет, или хуже того — нарочно вызвала на откровенность, чтобы он выдал себя. Он, наверное, в ярости.
«Не уходи, — молча взмолилась она. — Сердись, если без этого нельзя, но не отворачивайся и не уходи».
Дейн не ушел.
Если бы Джессика меньше разбиралась в мужской неразумности, его поведение в последующие несколько дней разрушило бы всякую надежду на построение чего-то, хоть отдаленно напоминающего правильную семью. Она решила бы, что он Вельзевул и что он никогда в жизни не был маленьким мальчиком — пусть бы и одиноким, и с разбитым сердцем, — а готовым родился из головы Князя Тьмы, как Афина — из головы Зевса.
Но вскоре она поняла, что к этому Дейн и стремится. Он хочет, чтобы она верила, что он бессердечный развратник, что его интерес к ней — чистая похоть, что она для него — не больше чем забавная игрушка.
К пятнице он совратил ее на подоконнике в спальне, в алькове портретной галереи, под роялем в музыкальной комнате и напротив двери в ее гостиную перед портретом его матери. И это еще только дневные порочные развлечения.
По крайней мере, в занятиях любовью он остался таким же страстным. Сколько бы Дейн ни притворялся холодным и рассудочным, он не мог сделать вид, что не хочет ее или, что доведение ее до безумия в постели есть решающая часть его программы.
Но в остальное время он был тем Дейном, каким все его считали. Он мог часами быть любезным, даже очаровательным, а потом вдруг без видимых причин отворачивался, обливал ее ядовитым сарказмом, или обращался свысока, или расчетливо бросался такими словами, которые должны были привести ее в ярость.
Иначе говоря, он всячески давал ей понять, что она может его хотеть, однако не должна оскорблять нежными чувствами, такими как симпатия или сочувствие. Чтобы не пыталась влезть ему под кожу или, упаси Бог, забраться в его черное сердце.
Что было бессмысленно, потому что это чудовище уже прокралось ей под кожу и, как зловредный паразит, быстро захватывало сердце. Ему даже не надо было трудиться: она его полюбила, несмотря ни на что, вопреки своим благим намерениям; правда, не так быстро, как пожелала его физически, но столь же неотвратимо.
Однако это не означало, что у нее не появлялось искушения причинить ему вред. В том, что касается умения раздражать, Дейн был гением. К пятнице она подумывала пустить в него еще одну пулю и решала, без какой части его анатомии она может обойтись.
К субботе Джессика решила, что наименее ценная его часть — мозги.
Он проснулся очень рано и разбудил ее, чтобы избавиться от приступа похоти. На что потребовалось два сеанса. И, как следствие, они проспали.
В результате приехали в Девонпорт через несколько минут после начала матча, и хороших мест им не досталось. И конечно, в этом была виновата Джессика, потому что, как пожаловался Дейн, его не охватила бы похоть, если бы она не прижималась задом к его достоинству.
— Мы сидим слишком близко, — канючил он, обнимая ее рукой за плечи. — Через несколько раундов они тебя забрызгают потом и, может быть, кровью, если Сойер не перестанет лягать Киста по коленям.
Джессика не стала ему напоминать, что это он настоял, чтобы они протолкались на передние ряды.
— Так Канн делал в матче с Покинхорном, — сказала она. — Насколько я понимаю, в восточной борьбе такие удары разрешены.
— Я бы хотел, чтобы кто-то в этой толпе верил, что вода и мыло тоже разрешены, — бурчал он, оглядываясь. — Спорю на пятьдесят фунтов, что здесь на милю не найдешь человека, который мылся бы в последние двенадцать месяцев.
Джессика замечала только обычный мужской запах алкоголя, табака и мускуса, причем ей пришлось напрячься, чтобы это заметить, потому что она была прижата к боку мужа, и от его особенного запаха поджимались пальцы на ногах. Ей было трудно сосредоточиться на матче, потому что его теплое тело вызывало в памяти яростные занятия любовью ранним утром. Его большая рука свисала в нескольких дюймах от груди, и она подумала: заметит ли кто-нибудь в толпе, если она придвинется и сократит это расстояние?