Услышав сдавленный звук, Дейн слегка ослабил галстук.
— Собрался подглядывать, свинья?
— Не можешь… меня убить… хладнокровно, — выдохнул Боумонт. — Гильотина.
— Верно. Не хочешь, чтобы я лишился головы из-за такой мрази, как ты?
Дейн выпустил галстук, правым кулаком с силой ударил Боумонта в лицо, левым — в живот. Боумонт мешком свалился на пол.
— Не досаждай мне больше, — сказал Дейн. И ушел.
В это время Джессика сидела на кровати у бабушки. В первый раз они смогли спокойно поговорить без того, чтобы Берти не приставал и не надоедал. Час назад он уехал за какой-то чепухой, и Джессика воспользовалась случаем и забрала его любимый коньяк. Она только что закончила рассказ о столкновении с Дейном.
— Все ясно, звериная привлекательность, — сказала Женевьева.
И этим быстро и жестоко убила маленькую отчаянную надежду Джессики на то, что ее внутренний кавардак был вызван миазмами из открытой сточной канавы перед лавкой Шантуа.
— Черт, — сказала она, глядя в серебристо-серые глаза бабушки. — Это не только унизительно, это неудобно. Я испытываю вожделение к Дейну. Некстати, что именно сейчас. Что из всех мужчин — к нему.
— Согласна, в этом есть некоторое неудобство. Но интересная, трудная задача, ты не находишь?
— Трудная задача, — отвадить Берти от Дейна и его кружка придурков, — жестко сказала Джессика.
— Гораздо полезнее было бы привадить Дейна к тебе, — сказала бабушка. — Он очень богат, у него прекрасная родословная, он молодой, сильный, здоровый, и ты чувствуешь к нему непреодолимое влечение.
— Он — не материал для мужа.
— То, что я описала, — наилучший материал для мужа.
— Я не хочу мужа.
— Джессика, ни одна женщина не хочет мужа, если она объективно смотрит на мужчин. А ты всегда была восхитительно объективна! Но мы живем не в стране утопии. Открыв магазин, ты, безусловно, будешь зарабатывать деньги. Но семья отвернется от тебя, твой социальный статус канет на дно, люди из общества будут тебя жалеть, даже если сами они разорены и не могут покупать твои вещи. И каждый лондонский хлыщ будет делать тебе непристойные предложения. Да, когда человек находится в отчаянном положении, такое стремление говорит о его мужестве, Но ты не в отчаянном положении, дорогая. Если на то пошло, я могу тебя содержать.
— Мы то и дело к этому возвращаемся, — сказала Джессика. — Ты не Крез, и у нас обеих дорогие вкусы. Не говоря о том, что ты усилишь болезненные желания в семье, а я буду казаться лицемеркой, потому что годами твердила, что ты не должна давать нам ни фартинга и что ты не несешь за нас ответственности.
— Ты очень гордая и храбрая, я это уважаю и восхищаюсь тобой, дорогая. — Бабушка похлопала ее по коленке. — И ты единственная, кто меня понимает. Мы всегда были скорее сестры и подруги, чем бабушка с внучкой, верно? Так вот, как твоя сестра и подруга я говорю тебе, что Дейн — великолепный улов. Советую навесить крючки и изловить его.
Джессика сделала большой глоток коньяка.
— Это тебе не треска, Женевьева. Это большая голодная акула.
— Тогда тебе нужен гарпун.
Джессика покачала головой.
Женевьева откинулась на подушки и вздохнула.
— Ладно, не буду тебя пилить, это несимпатично. Я просто надеюсь, что его реакция на тебя не такая, как твоя на него. Этот человек всегда получает то, что хочет, Джессика, и как бы тебе не попасться ему на удочку.
Джессика передернулась:
— Такой опасности нет. Он не хочет иметь никаких дел с леди. По рассказам Берти, Дейн считает респектабельных женщин разновидностью поганок. Единственная причина, по какой он со мной разговаривал, стремление развлечься, попытаться меня шокировать.
Женевьева хохотнула:
— Ты имеешь в виду часы? Восхитительный подарок ко дню рождения. Еще восхитительнее из-за выражения лица Берти, когда я открыла коробку. Я никогда не видела у него такого красного лица.
— Видимо, потому, что ты ее открыла в ресторане, когда граф Эсмонд на нас смотрел.
Что ее больше всего раздражает, подумала Джессика, так это почему она не могла воспылать похотью к Эсмонду? Он тоже очень богат. И красив до умопомрачения. И он цивилизованный человек.
— Эсмонд — весьма забавный молодой человек, — сказала Женевьева. — Жаль, что он уже занят. В его глазах появлялось нечто интересное, когда он говорил о миссис Боумонт.
Женевьева рассказала Эсмонду о картине за десять су и о том, что Джессика уверена, что она значительнее, чем кажется. Эсмонд предложил попросить миссис Боумонт назвать им экспертов, которые почистят и оценят вещь, а также представить ей Джессику. Они договорились о встрече на завтра, когда миссис Боумонт будет помогать на бенефисе в пользу вдовы ее бывшего учителя.
— Посмотрим, появится ли что-то интересное в ее глазах завтра, вернее, уже сегодня, — сказала Джессика. — Хотела бы я быть уже там. Чувствую полное нежелание ложиться спать. У меня гадкое ощущение, что мне приснится акула.
Глава 3
Джессике было бы гораздо легче, если бы она узнала, что стала причиной ночных кошмаров Дейна.
То есть начинались сны вполне нормально, доскональными сценами похоти и сладострастия. Поскольку ему часто снились фемины, то при пробуждении его не трогало возбужденное состояние его вошедшего в поговорку «дышла», и маркиз не беспокоился, что видит во сне вызывающую раздражение сестру Берти Трента. Наоборот, Дейн с удовольствием ставил на место надменную гордячку, «синий чулок»: на спину, на колени и не раз в такие позы, какие вряд ли возможны с точки зрения анатомии.
Беда в том, что каждый раз, когда во сне он был на грани того, чтобы залить девственное лоно горячим семенем Баллистеров, он просыпался. Иногда он оказывался по горло в трясине, иногда в кандалах в вонючей камере, и по нему ползали твари, которых он был не в состоянии стряхнуть. Иногда лежал в морге на столе, подготовленный к вскрытию.
Будучи человеком немалого интеллекта, Себастьян не трудился разъяснять себе эти символы. Все, что происходило в ночном кошмаре, было в переносном смысле отражением того, что происходит с мужчиной, когда его подцепит на крючок фемина. Однако он не понимал, зачем мозг предъявляет ему во сне мерзкие картины того, о чем он и так знает.
Годами ему снились женщины, с которыми он не собирался связываться. Несчетное число раз он просыпался и воображал, что проститутка рядом с ним — леди, которая ему нравилась. Совсем недавно он сделал вид, что чувственная французская шлюха была Лилией Боумонт, и он ушел настолько удовлетворенный, как будто она и вправду была той ледяной стервой. Нет, более удовлетворенный, потому что проститутка проявила энтузиазм, а настоящая Лилия Боумонт прочистила бы ему мозги каким-нибудь тупым инструментом.
Короче, до сих пор у Дейна не было противоречий между фантазией и реальностью. Он встретил Джессику Трент и почувствовал совершенно нормальное вожделение. В воображении он жаждал каждую красивую женщину, которую видел. У него был чудовищный сексуальный аппетит, унаследованный, он не сомневался, от шлюхи-матери с ее горячей итальянской кровью. Когда он желал респектабельную фемину, он находил ей на замену проститутку, платил и имел ее.
Что он и сделал во сне с сестрой Трента — вернее, попытался сделать, потому что у него никак не получалось дойти до конца.
Его расстраивали не только сны. Инцидент в заведении «Двадцать восемь» не убил в нем потребности в продажных женщинах, но оставил кислый привкус во рту. Он не вернулся к Хлое, чтобы взять ее там, где оставил, и с тех пор не брал других проституток. Он говорил себе, что извращенное любопытство Боумонта не может быть причиной для полного отказа от услуг проституток. И все-таки Дейн чувствовал крайнее нежелание входить в комнату с какой-нибудь fille de joie, [девушка для радости (фр.). // Дочь актера и театрального антрепренера, три ее брата также стали актерами, наиболее известен из них Джон Филип Кембл. Дебютировала в труппе Дейвида Гаррика в роли Порции в Венецианском купце Шекспира (1775), успеха не имела, последующие шесть лет работала в провинции (Бат, Йорк). Вернулась на сцену лондонского театра Друри-лейн в 1782 и царила на ней до 1802. В кругу ее друзей были Эдмунд Бёрк, Сэмюэл Джонсон и другие представители столичной элиты. // В 1802 она перешла в Ковент-Гарден. В 1812 она сыграла здесь свою самую знаменитую роль — шекспировскую леди Макбет.] что создавало серьезную проблему, потому что он был слишком привередлив, чтобы поиметь женщину в зловонном парижском переулке.
И потому при несговорчивых снах и противном вкусе во рту он не мог изгнать вожделение к мисс Трент испытанным способом. А потому через неделю у Дейна заметно испортился характер.
И значит, Берти Трент выбрал самое неудачное время, чтобы сообщить ему, что грязная заплесневелая картина, которую мисс Трент купила за десять су, оказалась исключительно ценной русской иконой.
Было несколько минут после полудня, и лорд Дейн только что увернулся от воды, которую выплеснули из лохани с верхнего этажа дома на рю де Прованс. Он был так поглощен процессом спасения своего костюма, что не заметил приближения Трента, а когда заметил, тот был уже рядом и с жаром излагал свои волнующие откровения.
Когда Берти на долю секунды замолк, чтобы набрать в грудь воздуха, маркиз, сдвинув брови, спросил:
— Русская что?
— Акон. То есть это не дрянь какая-нибудь, а их языческая картина с массой золотой краски и золотого листа.
— Думаю, ты имел в виду икону. В таком случае, боюсь, твою сестру разыграли. Кто ей сказал такую чушь?
— Лефевр, — сказал Берти.
Лорд Дейн почувствовал холодок в груди. Лефевр был самым уважаемым оценщиком в Париже. С ним приходили консультироваться даже от Акерманна и «Кристи».
— На свете не счесть икон, — сказал Дейн, — но если эта хорошая, то твоя сестра провернула отличную сделку за десять су.
— В раму вставлены маленькие драгоценные камушки: рубины, жемчуг и прочее.
— Полагаю, подделка.
Берти сморщился, как часто делал, когда тщился что-нибудь осмыслить.
— Знаешь, это было бы странно, скажи? Втыкать пустышки в красивую золотую раму.
— Картина, которую я видел, была в деревянной раме. — У Дейна в голове уже бил молот.
— Так умно сделано, ты себе не представляешь! Деревянная рама была частью кейса, в который ее упрятали. Вот почему она была такая отвратительная. Разве не смешно? Этот хитрый попрошайка Шантуа понятия не имел, что надо снять деревяшку. Он будет рвать на себе волосы, когда узнает.
Дейн размышлял, не оторвать ли Берти голову. Десять су! И Дейн ее отверг, только мельком посмотрел, даже когда его сестрица наставила на нее свою чертову лупу. У нее интересное выражение лица, видите ли. И Дейн отвлекся на живую фемину и ничего не заподозрил.
Потому что там нечего подозревать, сказал он сам себе. У Берти мозгов меньше, чем у павлина, он, как всегда, чего-то не понял. Его «акон» — просто дешевая картинка, которая висит в углу у каждого русского религиозного фанатика; а на раму налеплена блестящая краска и вставлены цветные стеклышки.
— Я, конечно, не скажу Шантуа, — продолжал Берти, понизив голос. — Она просила никому не говорить, особенно тебе. Но я не дрессированный медведь, у меня нет кольца в носу, за которое меня можно водить. Так что я побежал прямо к тебе и нашел в последний момент, потому что она собирается пойти в банк, как только Женевьева приляжет поспать, — и тогда картину запрут в подвале, и ты ее никогда не увидишь, понял?
Маркиз Дейн был в ярости, как и думала Джессика. Он вытянулся в кресле, скрестил руки на груди, полуприкрытыми обсидиановыми глазами медленно обвел кофейню. Таким мрачным, язвительным взглядом Люцифер обводил землю после падения.
Она удивлялась, что этот взгляд не оставляет за собой обугленный след. Посетители кафе только отводили глаза, но как только Дейн, «дыша серой», обратил свое неудовольствие на нее — тут же уставились на него.
Джессика уже решила, как будет разбираться с проблемой, она с раздражением подумала, что было бы легче, если бы Берти был хоть чуточку осмотрительнее. Напрасно она взяла его с собой, когда пошла к Лефевру за картиной, но кто мог знать, что та окажется ценнейшей русской иконой, а не просто работой талантливого художника?
Даже Лефевр удивился, когда приступил к работе и нашел инкрустированную золотую раму, замаскированную деревянной.
Естественно, когда Лефевр закончил и икона стала красивой, блестящей и сверкала камнями, Берти пришел в такое возбуждение, что ничего не желал слушать. Джессика пыталась ему объяснить, что рассказать, об этом Дейну — все равно что помахать красной тряпкой перед быком. Но Берти только фыркал, а потом сказал, что Дейн не опускается до подлостей, не говоря уж о том, что у него дюжина таких икон, а если он захочет то купит еще дюжину.
Что бы там ни было у маркиза Дейна, Джессика не сомневалась, что оно не идет ни в какое сравнение с ее редкостной Богородицей. Когда она утром показала ему икону, у него был скучающий вид, и поздравил он ее в самой снисходительной манере, и смеялся, настаивая, что пойдет с ней и Берти в банк, чтобы отгонять возможных грабителей. Однако Джессика понимала, что ему хочется ее убить.
После того как икону заперли в подвале банка, Дейн предложил зайти в кофейню.
Как только они сели, он отослал Берти найти сигары особого сорта. Джессика подозревала, что такого сорта в природе не существует, и тогда Берти здесь не появится до полуночи. Насколько она знала, в поисках фиктивных сигар он отправится хоть в Вест-Индию, как будто Дейн и вправду Вельзевул, а Берти — его преданный слуга.
Убрав с дороги ее брата, Дейн молча предупредил посетителей кафе, чтобы занимались своими делами. Если он схватит ее за горло и начнет душить, вряд ли хоть один из них придет ей на помощь. Джессика не сомневалась, что они не посмеют даже пикнуть.
— Во сколько оценил ее Лефевр? — спросил Себастьян. Это было первое слово, которое он обронил после того, как заказал кофе хозяину. Когда Дейн вошел в это заведение, обслуживать его кинулся сам владелец.
— Он посоветовал мне ее не продавать. Сначала он хочет связаться с русским клиентом. Это не то кузен, не то племянник, не то какой-то другой родственник царя, и он…
— Пятьдесят фунтов, — сказал лорд Дейн. — Если это один из многочисленных безумных родственников царя, он не даст вам ни фартинга больше.
— Тогда он действительно должен быть безумным, — сказала Джессика. — Лефевр назвал куда более значительную цифру.
Он посмотрел на нее в упор. Глядя в это темное суровое лицо, в черные неумолимые глаза, Джессике легко было представить, как он сидит на эбонитовом троне в самой глубине ада. Она бы нисколько не удивилась, если бы, посмотрев на дорогие блестящие башмаки, находившиеся в нескольких дюймах от ее туфель, увидела, что они превращаются в копыта.
Любая женщина, имеющая хоть каплю здравого смысла, подхватила бы юбки и бежала со всех ног. Беда в том, что Джессика ничего такого не чувствовала. По нервам бежал магнетический ток, он скользил по всему телу, кружил, вызывал странное звенящее тепло в животе и переплавлял мозги в жидкий суп.
Ей хотелось сбросить туфли и провести пальцами ног по дорогому черному башмаку. Хотелось просунуть руку под манжету накрахмаленной рубашки, найти вену и пощупать пульс. Но больше всего ей хотелось прижаться губами к жесткому распутному рту и целовать его до беспамятства.
Конечно, подобное безумие приведет ее в позицию лежа на спине, и она мигом лишится девственности — вполне возможно, на глазах у посетителей кафе. Потом, если он будет в духе, он шлепнет ее по заду и прикажет убираться.
— Мисс Трент, — сказал Дейн, — возможно, вашим одноклассницам понравится ваше остроумие. Возможно также, что если вы на время перестанете хлопать ресницами, у вас прояснится зрение и вы заметите, что я не школьница.
Она не хлопала ресницами. Когда Джессика кокетничает, она делает это обдуманно и целенаправленно. И не такая она идиотка, чтобы столь откровенно заигрывать с Вельзевулом.
— Хлопала ресницами? — переспросила она. — Я никогда не хлопаю ресницами, милорд. А делаю вот как. — Джессика перевела взгляд на красивого француза, сидевшего неподалеку, потом стрельнула в Дейна коротким косым взглядом. — Это не хлопанье ресницами, — сказала она Дейну, не удостаивая вниманием восхищенного француза.
И хотя в это было трудно поверить, но его лицо помрачнело еще больше.
— И все же я не школьник, — повторил он. — Советую приберечь игривые взгляды для зубрилок, которые на них отзовутся.
Француз уже смотрел на Джессику с обожанием. Дейн повернулся и смерил его взглядом. Мужчина мгновенно отвел глаза и оживленно заговорил с компаньонами.
Джессика вспомнила предупреждение Женевьевы. Она, не была уверена, что Дейн задумал поймать ее на удочку, зато видела, что он вывесил знак: «Здесь рыбу не ловить».
Ее охватила дрожь, но этого следовало ожидать. Первобытная реакция женщины на красивого мужчину, который с обычной для них бесцеремонностью объявляет о том, что эта вещь — его. Джессика осознавала, что ее чувства по отношению к нему — самые что ни на есть первобытные.
С другой стороны, она не совсем выжила из ума.
Она видела, что надвигается мистер Большая Неприятность.
Увидеть нетрудно, ведь скандал следует за ним по пятам. Джессика не собиралась оказываться в его эпицентре.
— Я просто провела демонстрацию тонких различий, которые, по-видимому, от вас ускользнули. Как я понимаю, тонкость вообще не самая сильная ваша сторона.
— Если это тонкий способ напомнить мне, что я проглядел то, что вы увидели под слоем грязи…
— Видимо, вы не очень пристально ее разглядывали, когда она была уже чистая. Потому что тогда вы заметили бы, что это работа русской школы иконописи, и не предложили за нее оскорбительную сумму в пятьдесят фунтов.
Его губы цинично изогнулись.
— Я ничего не предлагал. Я выразил мнение.
— Чтобы меня проверить, — сказала Джессика. — Однако я, как и вы, знаю, что это не просто строгановская школа, это ее редкая разновидность. Даже самые сложные миниатюры обычно обрамляли в серебро. Не говоря о том, что у Богородицы…
— Глаза серые, а не карие, — скучным голосом сказал Дейн.
— И она почти улыбается. Обычно они выглядят очень несчастными.
— Злыми, мисс Трент. Они выглядят раздраженными. Полагаю, из-за того, что они девственницы: испытали все неприятности беременности и родов, но никакой радости.
— Что касается девственниц, милорд, — сказала Джессика, наклоняясь к нему, — могу вам сказать, что у них много радостей. Например, получить редкую работу религиозного содержания, которая стоит минимум пятьсот фунтов.
Он засмеялся.
— Нет нужды сообщать мне, что вы девственница. Это видно невооруженным взглядом.
— К счастью, в других вопросах я не так неопытна, — сказала Джессика, не смущаясь. — Я не сомневаюсь, что сумасшедший русский заплатит мне пятьсот. Я также не сомневаюсь, что этот русский — хороший клиент, которому Лефевр желает услужить удачной покупкой. А это означает, что лучше я устрою аукцион. — Джессика разгладила перчатки. — Я много раз видела, как в азарте аукциона мужчины доводят себя до разорения. Нечего и говорить, что результатом будут выдающиеся цены.
Дейн прищурился.
В этот момент появился хозяин с напитками. При нем были четыре официанта, которые с болезненной точностью раскладывали салфетки, серебро и фаянсовую посуду. Ни одной случайной крошке не дозволено было упасть на тарелку, ни единому пятнышку — замутить поверхность серебра. Даже сахар был распилен на кубики размером в полдюйма — а это немалый подвиг, потому что средняя голова сахара по шкале твердости находится где-то между гранитом и алмазом. Джессика всегда удивлялась, как на кухне их разбивают, не прибегая к взрыву.
Она приняла кусочек желтого кекса с пенистой белой глазурью.
Дейн дал раболепному хозяину нагрузить свою тарелку мелкими фруктовыми пирожными, художественно уложенными кругами.