Говорит, милый? Нет, огромный, отвратительный мужлан, развратник, и если она думает, что отделается одним мерзким поцелуем его оскверняющих губ, пусть не обольщается.
В его поцелуе не было ничего милого или галантного. Это было жесткое, наглое нападение, бой, где пленных не берут. У нее запрокинулась голова, и на какой-то ужасный момент он испугался, что сломал ей шею.
Но нет, она не умерла, потому что извивалась и продолжала молотить кулаками. Он одной рукой обнимал ее за талию, другой поддерживал голову.
И вдруг она замерла. Губы разжались, поддавшись нападению так неожиданно, что Дейн отступил на шаг и уперся в столб. Она мертвой хваткой обняла его за шею.
Матерь Божья!
Эта безумная отвечает на его поцелуй!
Джессика прижимала к нему теплый, мягкий рот, свежий, как весенний дождь. От нее пахло мылом, мокрой шерстью и женщиной.
У Дейна подкосились ноги.
Он прислонился к фонарному столбу и ослабил сокрушительную хватку, потому что мышцы стали как резиновые. Джессика повисла на нем, гибкое тело с его дивными округлостями медленно сползало вниз, пока ноги не коснулись тротуара. Но и тогда она не отпустила его шею. Ее поцелуй был сладкий и невинный настолько же, насколько его — наглый и похотливый.
Он таял под ее девственным пылом, как соль под дождем.
За все годы с тех пор, как отец изгнал его в Итон, ни одна женщина ничего для него не делала даром. Или как было восемь лет назад, когда одна респектабельная дама, которой он по глупости домогался, потребовала, чтобы он подписал бумаги, отдававшие в упомянутые руки его душу, тело и имущество.
Мисс Трент держалась за него так, как будто от этого зависела ее жизнь, и целовала так, как будто если она остановится, миру придет конец, и при этом не говорила никаких «если» и «пока не…»
Смущенный, он неуверенно передвинул свои большие руки по ее спине и положил дрожащие пальцы на талию. Ему никогда еще не приходилось держать ничего подобного. Тонкое, нежное, гибкое и идеально закругленное. У него сдавило грудь, хотелось плакать.
Sognavo di te. — Ты мне снилась.
Ti desideravo nelie mia braccia dal primo momenta che ti vedi. — Я хотел обнять тебя с того момента, как встретил.
Дейн беспомощно стоял под проливным дождем, не в силах совладать с онемевшим ртом, с беспокойными руками, и сердце билось от понимания устрашающей правды:
Но bisogno di te. — Ты мне нужна.
И как будто последняя мысль была слишком чудовищна даже для обычно невнимательного Всевышнего, вспышка молнии прорезала темноту, и за ней последовал сокрушительный гром, от которого содрогнулась мостовая.
Джессика отшатнулась и прижала руки ко рту.
— Джесс, — сказал Дейн, протягивая руки. — Сага…
— Нет. О Господи! — Она откинула с лица мокрые волосы. — Черт тебя побери, Дейн! — И убежала.
Джессика Трент умела смотреть правде в глаза.
Первое: она ухватилась за первый же предлог, чтобы пуститься преследовать лорда Дейна.
Второе: она впала в глубокую депрессию, мгновенно перешедшую в ревнивую ярость из-за того, что у него на коленях сидели две женщины.
Третье: она чуть не заплакала, когда он пренебрежительно отозвался о ее привлекательности и назвал «дешевой девчонкой».
Четвертое: она подстрекала его к оскорблениям.
Пятое: она чуть не задохнулась, требуя продолжения его атаки.
Шестое: понадобился удар грома, чтобы привести ее в чувство.
К тому времени как она подошла к двери, у нее было сильнейшее искушение разбить об нее голову.
— Идиотка, идиотка, идиотка, — бурчала она, стуча в дверь.
Открыл Уитерс и разинул рот.
— Уитерс, я вас потеряла. — Она переступила порог. — Где Флора?
— О Господи! — Уитерс беспомощно смотрел на нее.
— Так, понятно, не возвращалась. Меня это не удивляет. — Джессика направилась в комнату бабушки. — Вообще-то, если моя бедная горничная направилась в Кале и оттуда за Ла-Манш, я ее нисколько не виню. — Она постучалась к Женевьеве.
Бабушка открыла, одарила ее долгим взглядом и повернулась к Уитерсу:
— Мисс Трент требуется горячая ванна. Побыстрее, пожалуйста.
Потом она за руку втащила Джессику в комнату, усадила и сняла с нее промокшие туфли.
— Я пойду на вечер, — сказала Джессика, борясь с пряжкой. — Пусть Дейн выставляет меня дурой, если хочет, но он не испортит мне вечер. Мне плевать, если весь Париж нас видел, это он должен стесняться — бегал по улице полуголый. А когда я ему напомнила, что он полуголый, знаешь, что он сделал?
— Дорогая, не могу себе представить. — Женевьева быстро снимала с нее чулки.
Джессика рассказала, как он застегивал штаны. Женевьева расхохоталась.
— Мне было очень трудно сохранять суровое выражение лица, но это было еще не самое тяжелое. — Джессика вздохнула. — О, Женевьева, он был такой очаровательный! Я так хотела его поцеловать. Прямо в его большой прекрасный нос. А потом везде. Ужасно! Я настраивалась не терять голову, но потеряла. И стала его бить, и била до тех пор, пока он меня не поцеловал. А потом продолжала бить, чтобы он поцеловал по-настоящему. Скажу тебе честно, как ни страшно в этом признаться: если бы в нас не ударила молния, или почти так, он меня погубил бы. Прямо под фонарем на рю де Прованс. А самое ужасное, — она застонала, — я этого хотела. — Я знаю, — нежно сказала Женевьева. — Поверь, дорогая, я знаю. — Она стянула с нее остальные мокрые вещи, закутала ее в халат, усадила возле камина и приказала принести бренди.
Примерно через час после того, как Джессика Трент от него сбежала, лорд Дейн, промокший до нитки, с мятой шляпкой в руке, вошел в дверь, которую открыл трясущийся Герберт. Не взглянув на лакея, маркиз поднялся по лестнице и прошел в свою спальню. Он швырнул шляпку на стул, снял мокрую одежду, досуха вытерся, надел свежий костюм и присоединился к гостям.
Никто из них, включая проституток, не был настолько дерзким или пьяным, чтобы спросить, где он был и что делал. Дейн редко утруждал себя объяснениями. Он ни перед кем не отчитывался.
Дейн сообщил им, что проголодался и хочет сходить дообедать, а они вольны делать, что им угодно. Все, кроме Трента — он был способен только на то, чтобы дышать, и делал это с большим шумом, — отправились с Дейном в ресторан. Они пришли в «Двадцать восемь» и обнаружили, что в этот день он закрыт. Поскольку ни одно другое заведение не предоставляло таких разнообразных развлечений, как «Двадцать восемь», компания разделилась. Дейн со своими двумя… коровами отправился играть в карты, к нему присоединился Ваутри со своей коровой.
В три часа ночи Дейн вышел на улицу — один. Блуждания привели его к дому мадам Врайсис, гости которой как раз начали разъезжаться. Он стоял под деревом за одиноким, слабо тлеющим фонарем и наблюдал.
Только через двадцать минут он увидел, как на улицу вышел Эсмонд под руку с Джессикой Трент. Они разговаривали и смеялись.
На ней не было идиотской шляпки, но прическа была еще более смехотворной. От самой макушки спускались завитки и узелки, а из них свисали жемчуга и перья. По мнению Дейна, ее парикмахерша была полной дурой.
И только поэтому ему хотелось выдернуть все перья, жемчуга и шпильки… и посмотреть, как шелковая черная вуаль накроет ей плечи… белые плечи, блестящие в свете лампы.
«Этого белого слишком много», — в приливе раздражения подумал Дейн. Серебряно-голубое платье с пышными рукавами-баллонами даже не имело плеч. Рукава начинались на полпути к локтю, дальше платье закрывало все на свете, но смело оставляло открытой ту часть, которую следовало бы скрывать от глаз негодяев, блуждающих по Парижу.
Каждый мужчина на этой вечеринке пристально изучил вблизи эти белые изгибы.
В то время как Дейн, Князь Тьмы, как его здесь называют, стоит в засаде в тени.
В этот момент он не находил в себе ничего сатанинского. По правде говоря, Дейн чувствовал себя как голодный мальчик, прижимающий нос к окну булочной.
Он смотрел, как она садилась в карету. Дверь закрылась, экипаж прогромыхал по мостовой.
Никто не мог его видеть и слышать, но он смеялся не вслух, а про себя. В эту ночь он очень много смеялся, но избавиться от истины никак не удавалось.
Он понимал, что она мучается — должна мучиться, как любая респектабельная женщина.
— Жена или любовница — все едино, — часто говаривал он приятелям. — Как только ты даешь леди тебя зацепить, ты становишься обладателем беспокойной собственности, где жильцы вечно бунтуют, куда ты без конца вкладываешь деньги и труд. За единственную привилегию — получать то, что можешь за несколько шиллингов получить от любой уличной бродяжки.
Да, он ее хотел, но не в первый раз его возбуждали неподходящие ему женщины. Он их желал, но всегда понимал, в какую ловушку они его заманивают — потому что их как раз для этой цели родили и вырастили.
Ненавистная правда заключалась в том, что он шел прямо в эту ловушку, обманывая себя, что не идет, а если идет, то ему нечего бояться, потому что яма не очень глубокая, трясина не очень вязкая, он не провалится.
«Тогда что же тебя здесь держит? — спрашивал он себя. — Какая могучая сила притащила тебя сюда, чтобы ты подобно щенку тупо таращился на дом только потому, что она там? Какие цепи тебя держат, почему ты ждешь, чтобы она хотя бы мелькнула перед глазами?»
Прикосновение. Поцелуй.
«Это отвратительно», — сказал он себе.
Отвратительно, но правда, и он ненавидел Джессику за то, что она сделала с ним.
Дейн подумал, что надо было вытащить ее из кареты, выдернуть из прически все претенциозные штучки, взять от нее то, что он хочет, а потом уйти смеясь, как бессовестное чудовище, каким он и был на самом деле.
Кто или что его остановит? До революции так делали все аристократы. Даже сейчас кто посмеет его обвинить? Все знают, кто он такой. Все скажут, что она сама виновата, потому что встала у него на пути. Закон не отомстит за нее, предоставит это Берти Тренту… пистолет, на двадцати шагах.
Дейн с хмурой улыбкой вышел из своего убежища и побрел по улице. Он угодил в ловушку, но такое случалось и раньше, напомнил он себе. Он и раньше так стоял, страдающий и одинокий, потому что его не впускали. Но, в конечном счете, всегда побеждал он, Дейн. Он заставил одноклассников уважать его и завидовать. Он десятикратно отплатил отцу за все унижения и боль. Он стал кошмаром для этого старого ублюдка при его жизни и, надо надеяться, самой страшной пыткой после смерти.
Даже Сюзанна, которая полгода водила его за нос, теперь за это терпит — ее трут об стенку ее собственным хорошеньким носиком. Правда, в то время Дейн так не думал, ко мужчина не может все видеть правильно, когда женщина запускает в него коготки и рвет на части.
Теперь он отчетливо видел летний день 1820 года, год спустя после смерти отца, другие похороны.
На этот раз в блестящем гробу лежал Уорделл, засыпанный цветами. Во время пьяной драки за шлюху в конюшне при трактире он упал под копыта лошади, и она проломила ему череп.
После похорон Сюзанна, старшая из пяти сестер Уорделла, отвела маркиза Дейна в сторонку и поблагодарила за то, что он проделал путь от самого Парижа. Ее бедный брат — она храбро смахнула слезу — очень хорошо отзывался о нем. Она накрыла его руку своей. Потом, покраснев, убрала ее.
— Ах, мой краснеющий бутончик, — цинично сказал себе Дейн. — Ловко проделала.
Так оно и было, потому что этим прикосновением Сюзанна его завлекла. Она втащила его в свой мир, изысканное общество, которое он несколько лет назад научился избегать, потому что стоило ему посмотреть на юную леди, как лицо у нее становилось серым, а у ее компаньонки начиналась истерика. Танцевали с ним только сестры его друзей, это была для них неприятная обязанность, и они избегали ее как могли.
Но не Сюзанна. Она не могла танцевать, поскольку носила траур, но она разговаривала с ним, смотрела на него так, будто он рыцарь в сверкающих доспехах, сам сэр Галаад.
Через четыре месяца ему было позволено подержать ее руку в перчатке в течение двадцати секунд. Еще два месяца ушло на то, чтобы он решился ее поцеловать. В розарии ее дяди галантный рыцарь запечатлел мимолетный поцелуй на щеке своей дамы.
В тот же миг из кустов с визгом выскочили женщины — Мать, тетка, сестры. В следующее мгновение он сидел в кабинете дяди Сюзанны, который жестко потребовал от него объявить о своих намерениях. Наивный, одурманенный щенок, Дейн заявил, что намерения самые благородные.
В следующий момент перед ним лежала куча документов, которые он обязан был подписать.
Даже сейчас Дейн не понимал, как у него тогда хватило духу сначала их прочесть. Видимо, две команды последовали одна за другой, а он не привык исполнять приказы любого рода.
Каковы бы ни были причины, он отложил перо и прочел.
Дейн обнаружил, что в ответ на привилегию жениться на краснеющем бутончике ему позволено заплатить все долги ее брата, дяди, тети, матери и ее собственные отныне и вовеки веков, пока смерть не разлучит их. Аминь.
Дейн решил, что это глупое вложение капитала, о чем и сказал. Ему жестко напомнили, что он скомпрометировал Невинную девушку.
— Тогда застрелите меня, — ответил он. И ушел.
Никто не попытался его убить. Через несколько недель, вернувшись в Париж, он узнал, что Сюзанна вышла замуж на лорда Лингли.
Лингли было шестьдесят пять лет, выглядел он на девяносто, коллекционировал непристойные табакерки, щипал и шлепал каждую девушку, имевшую неосторожность пройти в пределах его досягаемости. Никто не ожидал, что он переживет брачную ночь.
Он не только ее пережил, но ухитрился обрюхатить невесту и в дальнейшем продолжал это делать с невиданным упорством. Она едва успевала родить одного, как была уже беременна следующим.
Лорд Дейн стоял и воображал свою бывшую любовь в объятиях накрашенного, параличного, слюнявого, потного супруга, наслаждался подробностями — и тут услышал дальний звон колоколов собора Нотр-Дам.
Он понял, что звон кажется более отдаленным, чем ему следовало быть, если бы сам он находился на рю де Риволи, где живет.
Потом он увидел, что стоит на незнакомой улице в незнакомом окружении.
Озадаченный взгляд упал на фонарный столб, показавшийся ему смутно знакомым. Настроение, приподнятое картиной вечной беременности Сюзанны, снова упало и затащило в трясину душу, тело и ум.
Потрогай меня. Подержись за меня. Целуй меня.
Он свернул за угол в темную, узкую улицу, где стены без окон могли смотреть па него и молчать. Прижавшись лбом к холодному камню, он терпел, потому что ничего другого ему не оставалось. Он не мог остановить то, что крутилось внутри и мучило.
«Ты мне нужна».
Ее губы, впившиеся в него… ее руки, крепко державшие его… Нежная, теплая, со вкусом дождя, и невыносимо сладко было думать, что она желала его объятий.
Он на секунду в это поверил, хотел бы верить и дальше, ненавидел себя за то, что хотел, ненавидел ее за то, что заставила хотеть.
Итак, лорд Дейн сжал зубы и отправился своим путем, терпя и говоря себе, что она за это заплатит.
Все платили. В свое время.
Глава 6
На следующий день после приема у мадам Врайсис несчастный Роуленд Ваутри заплатил долг Френсису Боумонту.
— Я сам видел, — сказал Ваутри, качая головой, — из окна. И все равно не поверил бы, если бы то же не видели все остальные. Он вышел и помчался за ней по улице. Полагаю, чтобы напугать. Скорее всего сейчас она пакует чемоданы.
— Вечером она была на приеме у мадам Врайсис, — улыбаясь, доложил Боумонт. — Холодная, собранная, с апломбом влезла в кучу поклонников художницы. Если мисс Трент решит собирать чемоданы, то только с приданым. А на белье будут вышиты буквы «Д», что значит Дейн.
Ваутри задрал нос:
— Все было не так! Я знаю, в чем дело. Дейн не любит, чтобы его прерывали, не любит непрошеных гостей. А когда он чего-то не любит, он уходит. Или крушит это. Если бы она была мужчиной, он бы ее уничтожил. А раз это не так, то он ушел.
— Триста, — сказал Боумонт. — Ставлю триста фунтов, что до королевского дня рождения она станет маркизой.
Ваутри подавил улыбку. Сделал Дейн что-то мисс Трент или не сделал, но он на ней не женится.
Это не значит, что Дейн вообще никогда не женится. Но его брак будет нагромождением чего-то шокирующего, отвратительного и постыдного для семьи — как для немногих живущих, горстки дальних родственников, так и для легиона умерших. Его невестой, конечно же, станет любовница, вдова или дочь известного предателя или убийцы. Также она может быть знаменитой шлюхой. Идеальной невестой для него была бы содержательница борделя, помесь ирландки с евреем, у которой последний любовник был повешен за то, что изнасиловал и удушил единственного законного отпрыска герцога Кента — девятилетнюю Александрину Викторию.
Женитьба Дейна на ком бы то ни было в течение двух месяцев так же нереальна, как путешествие к другой галактике.
Ваутри принял пари.
Это было не единственное пари, которое заключалось в Париже на той неделе, и не самое большое, в котором фигурировали имена Дейна и Трент.
Проститутки, ставшие свидетельницами прихода мисс Трент в гостиную Дейна и последовавшего за тем преследования, рассказали об этом подругам и клиентам. Мужчины, гости Дейна, тоже выбалтывали эту историю — с обычными для таких случаев преувеличениями — каждому, кто хотел слушать, а хотели все.
И все, конечно, имели свое мнение. Многие подкрепляли его деньгами. В течение недели Париж бурлил и волновался, как римляне, с нетерпением ожидающие боя между двумя самыми могучими гладиаторами.
Проблема была в том, чтобы заманить их на одну арену. Мисс Трент вращалась в респектабельном обществе, лорд Дейн рыскал среди полусвета. Они умышленно избегали друг друга. Ни одного из них ни уговорами, ни хитростью не удавалось вызвать на беседу о втором.
Леди Уоллингдон, которая прожила в Париже полтора года и большую часть этого времени с переменным успехом старалась стать главной хозяйкой салона, увидела для себя возможность, которая предоставляется раз в жизни, и ухватилась за нее.
Она дерзко объявила бал на тот самый день, когда одна из ее конкуренток устраивала маскарад. Это было через две недели после представления «Погоня за мисс Трент по улицам Парижа». Хотя леди Пембури и ее внучка и внук не принадлежали к сливкам парижского или лондонского общества и в других обстоятельствах леди Уоллингдон этого бы не сделала, она пригласила их на бал.
Она также пригласила лорда Дейна.
Потом она постаралась, чтобы все об этом узнали. Хотя леди Уоллингдон верила, что мисс Трент поработила лорда Дейна, она не ожидала, что он придет. Все знали, что заставить маркиза Дейна посетить светское мероприятие — все равно, что заставить его пригласить палача проверить остроту топора гильотины на его шее.
С другой стороны, по отношению к мисс Трент Дейн вел себя необычно, и это давало шанс. А где есть шанс на совершенно невозможное событие, там всегда будут люди, желающие при этом присутствовать.
У леди Уоллингдон такими оказались все, кого она пригласила. Она не получила ни единой записки с отказом. Даже от лорда Дейна.
Но он не прислал и записки с подтверждением, так что ей не придется притворяться, что она не знает, придет он или нет, а потом беспокоиться, что ее уличат во лжи. Она могла с чистой совестью держать приглашенных в тревожном ожидании. А пока вдобавок к собственным лакеям она наняла дюжину дородных французов.
Тем временем Джессика переживала свое поражение. После трех стычек с Дейном простое животное влечение перешло в безоглядную влюбленность. Симптомы стали не просто опасными, а устрашающими.