Глава 7
Дейн знал этот дом. Раньше он принадлежал маркизу Эйвори и был местом пьяных оргий. Он мог бы стать самым знаменитым домом в Париже, если бы не преждевременная смерть маркиза. Это случилось два года назад. Мебель теперь была совершенно другая, но Дейн без труда нашел маленькую солнечную гостиную на первом этаже, двери которой выходили в сад.
Туда он и привел Джессику. На переговоры. Потому что он должен был это предвидеть и подготовиться, дела пошли не совсем так, как он спланировал.
Он планировал устроить разгром и опустошение. Через пять минут после прихода он понял, что совокупная гордость Баллистеров и Узиньоло не позволят ему так поступить.
Сколько бы он себя ни подстрекал, он не мог унизиться до того, чтобы вести себя как животное. Во всяком случае, перед ней.
Дейн помнил презрительный взгляд, которым она одарила брата две недели назад, и высокомерно изумленный взгляд, направленный на него самого, после чего он стал вести себя как последний идиот.
Он пытался это забыть, но в памяти отпечатался каждый момент, каждая эмоция того эпизода: унижение, ярость, огорчение, страсть… и мгновение ошеломляющего счастья. Этим вечером он испытал неприятные чувства — и забыл о них в тот же миг, как начал с ней танцевать.
Она была гибкая, легкая, податливая. Ее было просто Вести в танце. Юбка завивалась вокруг его ног, и он подумал о белых ножках, которые сплетутся с его ногами под Шорох простыней. Голову кружил ее запах, провокационно Невинный запах мыла и женщины, и он думал о том, как жемчужное тело будет сиять в лучах единственной свечи, длинные черные волосы рассыплются по подушке, а сам он будет окутан ее чистой, сладкой женственностью, будет ее трогать, пить…
Он сказал себе, что все это нелепые фантазии, что ни одна чистая, сладкая женщина не лежала еще в его кровати и не ляжет добровольно.
Но она, кажется, охотно танцевала с ним… Не могла она этим наслаждаться, наверняка у нее был типично женский мотив к тому, чтобы такой казаться, она заставила его поверить, что наслаждается и счастлива! А когда он вгляделся в выражение приподнятого к нему лица, он на мгновение поверил, что ее серебристо-серые глаза светятся восторгом, не отвращением, и она дает ему притягивать ее к себе, потому что сама этого хочет.
Конечно, все это ложь, но есть способы сделать ложь полуправдой. Дейн знал эти способы. Она, как любой человек со времен творения, имеет свою цену.
Следовательно, ему остается выяснить, что это за цена и хочет ли он платить.
Он завел ее в самый дальний угол сада. Большая часть коллекции римского искусства последнего лорда Эйвори оставалась красоваться среди кустов — несомненно, потому, что передвинуть гигантские статуи стоило огромных денег.
Дейн подхватил свою спутницу и посадил на каменный саркофаг. Сам он стоял на резном подножии, но был настолько высок, что их глаза оказались на одном уровне.
— Если я в ближайшее время не вернусь, моя репутация разлетится вдребезги, — напряженно сказала она. — Вам это безразлично, но предупреждаю, Дейн, я не приму это с кротостью, я…
— Моя репутация уже разбита вдребезги, и вам это безразлично.
— Неправда! — крикнула она. — Я пыталась сказать: я вам сочувствую; я хотела помочь вам исправить дело. Естественно, в разумных пределах, но вы отказались слушать. Потому что, как все мужчины, умеете держать в голове только одну мысль, и то обычно неправильную.
— В то время как женщины способны держа в голове одновременно двадцать семь противоречивых мнений, — парировал он. — Вот почему они не могут придерживаться принципов.
Он взял ее руку и начал стягивать перчатку.
— Лучше остановитесь, — сказала Джессика. — Вы только окончательно все испортите.
Он сдернул перчатку, и при виде тонкой белой ручки все мысли о переговорах вылетели у него из головы.
— Я не знаю, как может быть хуже, — пробормотал он. — Я опьянен самонадеянной языкастой кривлякой-леди.
Она широко раскрыла глаза, вскинула голову:
— Опьянен? Ничего подобного. Вам больше подойдут слова «месть» и «злоба».
Он успешно расправлялся во второй перчаткой.
— И все-таки я опьянен, — ровно проговорил он. — У меня появилась безумная идея, что вы — самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. За исключением прически, — добавил он и с отвращением посмотрел на завитки, перышки и жемчуга. — Она ужасна.
Джессика нахмурилась:
— Ваши романтические излияния приводят меня в восторг.
Он приподнял ее руку и прижался губами к запястью.
— Sono il tuo schiavo, — пробормотал он. Губами Дейн почувствовал скачок ее пульса. — Это означает — я твой раб, — перевел он.
Джессика выдернула руку.
— Carissima. Моя дорогая.
Джессика проглотила ком в горле.
— По-моему, вам лучше придерживаться английского.
— Но итальянский так выразителен! Trbo voluto dal primo momenta che ti vedi. — Я хочу тебя с первого момента, как только увидел.
— Mi tormenti ancora. — С тех пор ты меня мучаешь.
Он продолжал говорить на языке, которого она не понимала, о том, что он думает и что чувствует. Глядя, как смягчается ее взгляд, слыша, как учащается дыхание, он сдернул с себя перчатки.
— О нет, — выдохнула Джессика.
Он наклонился ближе, продолжая на языке, который ее завораживал.
— Не надо пользоваться мужскими уловками, — надтреснутым голосом сказала она и коснулась его рукава. — Что я сделала такого непростительного?
— Заставила меня хотеть тебя, — сказал он на языке своей матери. — Сделала удрученным, одиноким. Заставши жаждать того, что я поклялся не желать и не искать.
Она должна была услышать ярость и тоску в его словах, но она не отшатнулась, не попыталась сбежать. И когда он обвил ее руками, только задержала дыхание, потом выдохнула, и он уловил этот выдох, когда их губы соединились.
Джессика слышала смятение в его голосе; не надо быть прорицательницей, чтобы понять, что это не к добру. Она уже сто раз велела себе бежать. Дейн ее отпустит. Он слишком, горд, чтобы принуждать к объятиям или преследовать.
Она просто не могла этого сделать.
Она не знала, чего он хочет, а даже если бы знача, сомневалась, что сможет ему это дать. Но Джессика чувствовала — чувство было такое же определенное, как понимание неминуемой катастрофы, — что он хочет этого отчаянно.
Но, и, несмотря на здравый смысл и доводы рассудка, она не могла от него отказаться.
Вместо этого она отказалась от себя; такое искушение у нее возникло при первой встрече, усилилось, когда она смотрела, как он расстегивал ее невообразимые перчатки, и стало нестерпимым, когда они целовались в, грозу.
Дейн был большой, темный и прекрасный, от него пахло дымом, вином, одеколоном и мужчиной. Сейчас она узнала, что никогда в жизни ничего не хотела с такой неистовой силой, как слушать его низкий голос, от которого мурашки бегут по спине, ощущать на себе его сильные руки и развратные губы.
Она не смогла удержаться и ответила на его свирепый и нежный поцелуй, руки сами собой начали блуждать по шерстяной ткани и полотну, согретому теплом его тела, пока не нашли место, где билось его сердце, билось так же тяжело и часто, как ее собственное.
Он содрогнулся, зажал ее между ногами и опалил поцелуями лицо и шею. Она ощущала горячий орган, вдавившийся ей в живот, он вызывал пульсирующий жар в интимном месте между ногами. Рациональный голос убеждал ее не торопиться, побуждал отодвинуться, уйти, пока она еще может, но она уже не могла.
Джессика была воском в его руках, таяла под его поцелуями.
Она считала, что понимает, что такое желание сильный магнитный ток между мужчиной и женщиной, их притяжение друг к другу. Она считала, что понимает, что такое соблазн: сродни голоду, жажде. Она пылала по ночам, видя его во сне, была нервной и беспокойной днем, думая о нем Она называла это животным влечением, первобытным, безумным.
Выяснилось, что она ничего не понимала.
Желание было горячим черным водоворотом, оно разрывало ее на части и в то же время неумолимо, с рискованной быстротой затаскивало ее вниз, туда, где нет интеллекта, воли, стыда…
Джессика почувствовала, что он нетерпеливо дергает шнурки лифа, тот расстегивается, и ей захотелось закричать, дать ему то, чего он требует. Она чувствовала, как его дрожащие пальцы пробегают по оголенной коже, и она тоже задрожала, изгибаясь под этим сокрушительно нежным прикосновением.
— Baciami. — Голос был хриплый, прикосновение — сама нежность. — Поцелуй меня, Джесс. Еще раз. Как ты хочешь.
Она подняла руки, вплела пальцы в его густые кудри и притянула к себе его рот. Она целовала его со всем бесстыдством, которое в ней было. Она ответила на наглый толчок его языка так же горячо, как ее тело отвечало на мягкое насилие его ласк, поднимаясь и прогибаясь, чтобы вдавить ноющую грудь в его большую теплую руку.
Это ей было необходимо, этого она жаждала с того момента, как впервые его увидела. Он был монстр, но ей все равно его не хватало. Не хватало всех его ужасных штучек… и всего замечательного: вибрирующей мощи массивного мускулистого тела, самонадеянности, звериной грации… наглых черных глаз, то каменно-холодных, то пылающих адским пламенем… громыхания низкого голоса, колеблющегося от томления.
Она хотела его с самого начала, не понимая, что такое желание. Теперь он ее этому научил и заставил хотеть большего.
Она отодвинула его голову и поцеловала его прекрасный надменный нос, высокомерную бровь, очертила ртом твердую челюсть.
— О, Джесс! — Он застонал. — Si. Ancora. Baciami. Abbracciami.
Она ничего не слышала, только звучащую в его голосе потребность. Она ничего не чувствовала, только жар его желания. Она осознавала только упругую мощь его фигуры, теплые руки, двигавшиеся по ней, когда рот завладел ее ртом, и шорох шелка, когда он поднял юбки и скользнул рукой по колену, и тепло этой руки, когда она погладила ногу повыше чулка.
Затем рука замерла, а тело его обратилось в камень.
Он дернулся, и Джессика в испуге открыла глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, что огонь в его глазах умер и они стали холодными, как оникс на булавке в его галстуке.
И тогда, слишком поздно, она услышала и другие звуки: шелест платья, трущегося о кустарник, приглушенное перешептывание.
— Кажется, мы имеем зрителей, мисс Трент, — сказал Дейн. Голос был пропитан язвительностью.
Он холодно вздернул ее лиф, рывком опустил юбки. В этих жестах не было ничего от галантности или желания защитить. Как будто он посмотрел на то, что хотел, и решил, что приобретать это не стоит. Как будто она была тряпичной куклой на прилавке у Шантуа.
Так, по его плану, и должны были подумать наблюдатели, поняла Джессика. Он собирался бросить ее на съедение волкам. Это была его месть.
— Вы знаете, что мы виноваты в равной мере, — сказала она так тихо, чтобы не услышали зрители. — Я оказалась здесь с вашей помощью, Дейн. Вы можете помочь мне выбраться.
— Ах да, — заботливо сказал он. — Я должен объявить о нашей помолвке, не так ли? Но зачем, скажите мне, мисс Трент, я должен расплачиваться обручальным кольцом за то, что мог бы получить даром?
Она услышала, как за его спиной кто-то ахнул, потом хихикнул.
— Я погибну, — напряженно сказала она. — Это недостойно вас — и непростительно.
Он засмеялся:
— Тогда пристрелите меня. — И бросив насмешливый взгляд на фигуры, стоящие в кустах, ушел.
Унижение и ярость сверлили мозг. Ничего не видя, Дейн прошел через сад, сорвал с петель запертые ворота, по узкой аллее вышел на улицу, прошел ее, я следующую, и еще одну. Только когда он приближался к Пале-Роялю, дыхание стало возвращаться в норму, а черная ярость уступила место бурным мыслям.
Она как все женщины, как Сюзанна, только хуже, она оказалась лучшей актрисой и с большим мастерством расставила ловушку. И несмотря на многолетний опыт, он в нее угодил. Опять. Только обстоятельства стали хуже.
С Сюзанной было просто: он чмокнул ее в щечку на глазах у жадной семейки. На этот раз несколько самых утонченных зрителей из парижской элиты слушали, как он стонет, пыхтит, бормочете желании и преданности, словно охваченный горячкой школьник. Но даже тринадцатилетним школьником он не вел себя как одуревший щенок. Даже тогда он не плакал от желания.
О, Джесс!
У него сжалось горло. Он остановился и проглотил жгучую боль, взял себя в руки и продолжил путь.
В саду Пале-Рояль он подхватил трех пышных проституток и пеструю компанию мужчин и ударился в кутеж. Потаскушки, карты, шампанское — вот его мир. Здесь его место, говорил себе Дейн. Здесь он счастлив, уверял он себя.
И он пил, играл в карты, говорил похабные шутки, глотал отвращение от привычного запаха духов, пудры и краски, держал на коленях шлюх и, как всегда, прятал сердечную тоску за раскатистым смехом.
Еще не затих смех Дейна и он не скрылся в темноте, а Джессика уже вытаскивала себя из ямы унижения и отчаяния, куда он ее столкнул. Ей ничего не оставалось, кроме как вскинуть голову и встретить следующий момент и все, что будет дальше. Она посмотрела на зрителей, вызывая их на словесные оскорбления. Они повернулись к ней спиной и молча ретировались.
Только один выступил вперед. Глядя, как Джессика сползает с саркофага, сжимая края лифа, Ваутри стянул с себя сюртук и кинулся к ней.
— Я пытался, — убитым голосом сказал он, отводя глаза, пока она закутывалась в его сюртук. — Я им сказал, что Дейн ушел один, а вы пошли проведать бабушку, но один из слуг видел, как вы входили в солнечную гостиную… Извините.
— Я бы хотела уехать незаметно, — сказала она, выдерживая безразличную интонацию. — Не могли бы вы найти леди Пембури?
— Я не могу оставить вас одну.
— Я не потеряю сознание, не впаду в истерику. Все будет нормально.
Ваутри с беспокойством взглянул на нее и поспешил к дому.
Как только он ушел, Джессика сбросила с плеч сюртук и надела перчатки, насколько это было возможно сделать без горничной. Ей не удалось дотянуться до всех застежек, большая часть была на спине, но она нашла достаточно для того, чтобы можно было не держать лиф руками. Борясь с завязками и крючками, она с жестокой объективностью оценила ситуацию.
Она поняла — не имеет значения, что Дейн ее не изнасиловал. Важно то, что ее застали с Дейном, — этого достаточно, чтобы в глазах всего мира она стала порченым товаром.
Менее чем через сутки эта история достигнет каждого уголка Парижа. Через неделю она попадет в Лондон. Она хорошо видела, какое будущее ее ожидает.
Ни один уважающий себя джентльмен не запятнает имя семьи женитьбой на отбросах Дейна. У нее не будет шансов привлечь в свой магазин богатых респектабельных людей, от которых зависит успех и ее собственная респектабельность. При встрече леди будут придерживать юбки, чтобы не запачкаться о нее, или переходить на другую сторону улицы. Джентльмены перестанут быть джентльменами и начнут обращаться с ней пренебрежительно, как с последней уличной девкой.
Короче, Дейн погубил ее жизнь. Намеренно.
Все, что от него требовалось, — это скользнуть по ним своим смертельным взглядом и сказать, что они ничего не видели, и они решили бы, что для здоровья полезнее с ним согласиться. Все его боятся, даже так называемые друзья. Он может заставить их говорить, делать и верить во все, что он захочет.
Но он жаждал мести — за то, что ему сделала Джессика, как он решил своим искривленным рассудком. Только для этого он затащил ее в сад. Он не преминул заранее кого-то предупредить, чтобы разоблачение состоялось в самый унизительный момент, когда расстегнутый лиф сполз на талию, его язык был у нее во рту, его гнусная рука — у нее под юбкой.
От этого воспоминания у нее разгорелось лицо, но Джессика отказалась стыдить себя за то, что сделала. Ее поведение не отвечало правилам приличия в обществе, было ошибочным, согласно ее личным правилам, но это не было злом. Она молодая, здоровая женщина и поддалась тем же чувствам, которым поддается бесчисленное количество женщин — при условии, что они замужем, овдовели или проявляют осторожность.
И хотя она не была замужем и не овдовела и по обычным меркам можно было считать, что она преступила границы осторожности, она не могла по справедливости обвинять его, что он взял то, что ему добровольно предлагалось.
Но она обвиняла его и будет обвинять за то, что он ее не защитил. Ему было нечего терять, и он знал, что она теряет все. Он мог ей помочь. Ему это ничего не стоило бы. Вместо этого Дейн оскорбил ее и бросил.
Вот это было зло. Основной непростительный поступок.
И он за это заплатит, решила Джессика.
В половине пятого утра Дейн устроил прием в «Антуане», ресторане в Пале-Рояле. К этому времени кружок его приятелей расширился, в него вошла группа гостей леди Уоллингдон — Шеллоуби, Гудридж, Ваутри и Эсмонд. Все старательно избегали темы Джессики Трент, зато в подробностях обсуждали карточное сражение между пьяным прусским офицером и французским республиканцем и последовавшие за этим действия.
Даже проститутки сочли себя обязанными высказать мнение: та, что сидела на правом колене Дейна, была за республиканца, та, что на левом, — за немца. Уровень спора был безграмотным с политической и грамматической точки зрения, в сравнении с ними Берти Трент казался одаренным человеком.
Дейн желал бы не думать о Трент. Но как только на глаза попадался ее брат, в голове возникали картины: Джессика, глядящая ему в глаза из-под огромной шляпы… выжидательное лицо, когда он расстегивает ее перчатку… она бьет его шляпой и маленьким кулачком… целует, когда над головой гремит гром и сверкают молнии… кружится в вальсе, юбки шуршат по ногам, лицо сияет восторгом… А потом в его руках… вихрь образов, чувств, один мучительный момент… когда она целует его в большой отвратительный нос, разрывая ему сердце на куски и соединяя вновь, заставляя верить, что для нее он не монстр. Она заставила его поверить, что он прекрасен.
Ложь, сказал он себе.
Все это ложь, трюки, чтобы заманить его в ловушку. Он погубил ее брата, у нее ничего не осталось. Значит, ей, как и Сюзанне, у которой брат проиграл семейное состояние, ничего не оставалось, кроме как подстроить старейшую в истории ловушку, чтобы изловить, богатого, титулованного мужа.
Но Дейн поймал себя на том, что оглядывает кружок мужчин вокруг себя и видит: все они лучше, чем он, хорошо себя ведут и имеют лучшие перспективы.
Взгляд остановился на Эсмонде, сидевшем рядом. Самый красивый мужчина на трех континентах и намного богаче маркиза Дейна, хотя никто не знает точно насколько. Почему она не выбрала Эсмонда? Если ей был нужен богатый супруг, почему сообразительная фемина вроде Джессики Трент выбирает Вельзевула, а не ангела? Ад, а не рай?
Голубые глаза Эсмонда встретились с его глазами.
— Любовь слепа, — пробормотал он по-итальянски с прекрасным флорентийским произношением.
Дейн вспомнил, что сказал ему Эсмонд насчет «дурных ощущений», которые он почувствовал в кабачке «Двадцать восемь», и о событиях, последовавших за этим. Сейчас, глядя на него, Дейн сам получил неуютное ощущение, что этот ангелоподобный граф читает его мысли, как в свое время прочел невидимые другим подсказки об этой обители греха.
Дейн открыл было рот, чтобы дать сокрушительный отпор, но Эсмонд вдруг замер, слегка повернул голову, глядя на что-то, и улыбка сошла с его лица..
Дейн посмотрел туда же, в сторону двери, но сначала ничего не увидел, потому что в это время Шеллоуби наклонился, чтобы калить вина.