— Подходите, братья, — сказал Офети. — Четверо ваших товарищей, выступивших против меня безоружного, лежат мертвыми. Кто из вас испытает судьбу теперь, когда в моей руке зажат крушитель черепов? Или же вы позабудете о своих потерях и перейдете на мою сторону? Вам известно, кто я такой! Где бы ни собрались воины, они неизменно прославляют мое мастерство. — Он похлопывал топором по ладони.
Заговорил викинг с большой светлой бородой:
— Я бы очень хотел пойти с таким воином, как ты. Скакки был грубияном, я не буду скорбеть по нему. И я уверен, что ты отличный командир, это так же ясно, как и то, что ты отличный воин. Но валькирии уже летят за нашими сородичами. И хотя они могут прихватить с собой и меня, наши мертвецы взывают к отмщению.
Леший заметил, что викинг старательно подбирает слова, а северяне говорят так в те минуты, когда уверены в близкой смерти.
— Лично мои не взывают, — произнес кто-то.
— И мои!
Четыре викинга подошли к Офети и встали напротив своих товарищей.
— Вас шестеро, — сказал Офети, — нас пять. Похоже, что нить моей судьбы не обязательно оборвется сегодня.
— Нас будет тринадцать, — пообещал один из воинов, — когда мои товарищи перережут горло чародею.
— Слишком поздно, — проговорил один из тех, кто сидел на Вороне.
— Почему?
— Он уже умер.
Офети поджал губы и кивнул.
— Погиб один из моих товарищей и четверо ваших. Но волнует ли богов, сколько еще будет смертей?
— Что ж, можно сказать, что смерть целителя возмещает наши потери, и наша честь не пострадала, — проговорил светловолосый викинг. — Мы переходим под твое командование, толстяк.
Леший подошел к телу Ворона. Оно уже похолодело, и пульса не было. Он заговорил с ним:
— Ну вот, твоя судьба оказалась вовсе не такой славной, как ты думал. И все же, друг, я скорблю о твоем уходе. Ты предложил мне дружбу, и не на словах, а в поступках, и я благодарен тебе.
Леший окинул взглядом море. «Теперь поскорее в Хайтабу, — подумал он, — с сотней серебряных монет и набором отличных мечей». Он начертил в воздухе знак молнии и поглядел на небо.
— Наконец-то повезло, — проговорил он. Затем он вспомнил о том, кому подарил ожерелье, бросая его в море. — И те6я, Локи, я тоже благодарю, — сказал он. — Ты воистину щедрый бог.
Глава шестьдесят восьмая
МОЛЬБЫ БЕЗ ОТВЕТА
Жеан лежал неподвижно. Руки и ноги заледенели, но вовсе не от трескучего мороза. Его кости были скрючены и изогнуты, они были теперь не полезнее сосулек на канатах. Он больше не мог даже дрожать от холода, его клонило в сон, и он с трудом держал глаза открытыми. Он знал, что может все изменить, знал, что ему лишь нужно снять с шеи камень, и Волк, живущий внутри него, выйдет на свободу, уж Волк найдет способ. Однако он не снимал амулет. Смерть — а Жеан не сомневался, что умирает, — предпочтительнее всех возможных исходов.
Он мысленно повторял псалмы, однако они были для него всего лишь набором слов. Он чувствовал, как угасает мир вокруг. Сейчас он не был способен ни на какое движение, даже раскачиваться, как раскачивался с самого детства, он не мог.
Над ним склонилось ее лицо. Дева Мария в полях. Элис в полях. «Не ищи меня», — так она сказала ему. А он все равно искал. Он выследил ее, он спал с ней и был счастлив, и, что самое ужасное, он упивался всем, чем оскорблял Бога.
Жеан избрал смерть не как исход, но как наказание, которое Всемогущий мог бы послать ему. Он ел нечистое мясо, он прелюбодействовал и смеялся Богу в лицо. Он заслужил вечные муки.
На борту корабля были люди. Люди передвигали что-то, открывали морские сундуки, доставали оружие. Двое остановились над ним.
— Это монах?
— Калека, князь.
Жеан почувствовал, как лица коснулась чья-то рука.
— Дай мне взглянуть. Он жив?
— Кто знает?
Жеан понадеялся, что эти люди не станут ему помогать. Ему необходимо умереть. Он стал воплощением мерзости. Если бы он мог передвигаться, то набросился бы на незнакомцев, вынудив их убить его. Только он не мог двигаться, не мог хоть как-то показать, что жив. Жеан ощутил руку на груди — они пытаются понять, дышит ли он. Рука опустилась на Волчий Камень, ощупала его через рубаху, раскрыла ворот.
— Что там такое?
— Это простой камень, князь, этот монах беден, как печенег. У него нет никаких украшений.
— Дай посмотреть.
Жеан почувствовал, как кто-то поднял амулет.
— Неподходящее украшение для правителя, князь.
— Это очень важный камень.
— Князь?..
— О нем сказано в пророчестве. Мне было обещано огромное счастье, если я найду этот камешек. С его помощью можно связать бога. — Человек говорил взволнованно, ни к кому в особенности не обращаясь.
— Рад это слышать, князь.
— В нем спасение, — сказал Олег. — В нем смерть наших врагов.
Жеан ощутил, как натянулся ремешок на шее. Один рывок — и амулет исчез.
— Неужели ты будешь носить его, князь?
— Это подарок бога. Он разрушает чары ведьм, связывает троллей и волков. Мы получили благословение, великое благословение. Я надену его, пока не вернемся в дом. Там есть кое-кто, кому этот камень нужнее.
Жеану показалось, что с него сняли чудовищный груз, огромную тяжесть убрали из головы. Может, это неотвратимо надвигается смерть? И легкая душа освобождается от оков смертного тела?
— Нам надо вернуться к нашей гостье.
— А что делать с монахом, господин?
— Судьба уже дала знать, какая смерть его ждет, — сказал Олег. — Сними с него шубу и оставь на морозе.
Жеан ощутил, как грубые руки сдирают с него одежду, как холод впивается в тело, как промерзшие доски обжигают кожу. Потом он слышал, как люди уходят с корабля, различил конское дыхание, звяканье упряжи. Наконец они уехали.
Что же теперь? Мороз пробирал его до костей. Жеан видел себя словно сквозь пластину льда, слышал, как говорит с Элис, и она отвечает ему.
— Я снова стану собой.
— Зато я никогда не стану собой. Ты враг богов.
— Я снова стану собой.
— Ты убийца, истребитель сородичей.
Жеан повернул голову. Она как будто была набита осколками льда. Он убийца, он убивал, всегда и всюду он убивал, он знает. Он обязан сделать все, чтобы умереть.
— На этот раз, — сказал он, — я умру за тебя.
— Ты сам будешь моей смертью. В последний раз ты сделал мою жизнь невозможной. На этот раз ты меня убьешь.
— Нет!
Он закрыл глаза и молился о том, чтобы холод убил его. Но холод его не убил. Вместо этого он почувствовал голод.
Глава шестьдесят девятая
ПОМОЩЬ ОЛЕГА
Элис лежала у очага в большом зале князя Олега. Ее уложили на пуховую перину, и она в первый раз с тех пор, как они вышли из лесу, по-настоящему согрелась. Сначала от тепла невыносимо болели пальцы на руках и ногах, но постепенно они снова обрели восхитительную гибкость. По мере того как холод покидал ее тело, оно делалось все подвижнее, ей казалось, что конечности никогда еще не были такими свободными. Элис потянулась, с облегчением сознавая, что наконец-то оказалась там, где она сможет стать такой, какой была прежде. Интуиция подсказывала, что Олег действительно хочет ее защитить. Руны не утверждали, будто он ее друг, не говорили даже, что он расположен к ней, однако у нее было стойкое ощущение, что ее безопасность — главное для него, и она была так счастлива обрести пристанище, что не спрашивала о причинах.
Элис все ждала, что сейчас принесут Жеана. Она так сильно замерзла, что даже мысли замедлили ход, и Элис заблудилась в своем магическом «я», среди поющих и гудящих рун. Теперь же, отогреваясь, она начала беспокоиться, где же исповедник.
Большой зал Олега представлял собой просторную, почти лишенную обстановки комнату в духе викингов; по стенам стояли скамьи, в одном углу лежали постельные принадлежности. Народ толпился в дверях, все вытягивали шеи, пытаясь ее рассмотреть. Она заметила шаманку, вымазанную белой глиной, с нечесаными волосами, обвешанную лентами и побрякушками; здесь были и дети, и двое суровых воинов с напряженными и даже испуганными лицами. Их беспокойство она чувствовала как лишенную тональности, нестройную музыку.
Люди расступились, и вошел Вещий Олег. Он был высок ростом, с широкими плечами и длинными светлыми волосами. На нем была богато расшитая рубаха из синей шерсти со шнуровкой на груди и мешковатые штаны в восточном стиле.
Олег присел рядом с ее периной, и Элис посмотрела ему в глаза. Всю свою жизнь она умела улавливать намерения людей, их скрытые мотивы — слова или чувства для этого не требовались, достаточно было красок и звуков, — однако с Олегом она не ощутила ничего. Его душа никак не звучала, он казался ей едва ли не покойником. В нем отсутствовало свечение жизни, которое она различала в людях, стоящих у двери, не горел тот огонек, который горел в других, не было той свечи, какие мерцали в нише стены в саду ее сознания. На корабле она ощущала исходящую от князя тревогу и желание спасти ей жизнь, он так волновался, что волнение заглушало все остальные звуки. Но теперь и вовсе воцарилась тишина.