Мередит наконец опустила руки. Глаза у нее были сухие, но губы потрескались и побледнели, казалось, ее сейчас вырвет.
— Не знаю, как вы, а я хочу помыться, лечь и притвориться, что ничего не было, — часов на восемь хотя бы.
— Думаю, поспать никому не повредит, — сказала Филиппа, и все согласно загудели.
— Вы идите, — сказал Джеймс. — Я просто… Я еще минутку посижу.
— Уверен? — спросил Колин.
— Да, все хорошо. Просто посижу.
— Ну ладно.
Мы медленно поплелись прочь с берега. Мередит пошла первой, в последний раз виновато взглянув на Джеймса — и почему-то на меня. За ней, обняв Рен за плечи, шла Филиппа. Колин и Александр вместе побрели по тропинке. Я замешкался, сделав вид, что мне нужно забрать костюм из сарая. Когда я вышел, Джеймс так и сидел там, где мы его оставили, и смотрел на озеро.
— Посидеть с тобой? — спросил я. Я не хотел его оставлять.
— Пожалуйста, — тихо отозвался он. — Я просто не мог с ними, не сейчас.
Я бросил вещи на песок и сел рядом с Джеймсом. Во время праздника незаметно кончилась гроза. Небо было ясным и тихим, звезды с любопытством глядели на нас с просторного темно-синего свода. Вода тоже улеглась, и я подумал, какие же они лжецы, небо и вода. Тихие, спокойные, ясные, будто все хорошо. Хорошо не было, и в общем-то уже никогда не могло стать хорошо.
Несколько упрямых капель воды так и держались у Джеймса на щеках. Что-то в нем изменилось, он не был прежним. Казался таким хрупким, что я боялся к нему прикоснуться. Он что-то хотел сказать — возможно, позвать меня по имени, — но у него вышла только тень звука, и он замолчал, прижав к губам тыльную сторону руки. У меня болело в груди, но боль была глубже мышц и костей, словно что-то острое пробило во мне дыру. Я отважился прикоснуться к Джеймсу. Он судорожно выдохнул, потом задышал свободнее. Мы долго сидели рядом, молча, моя рука лежала у него на плече.
Озеро, обширная темная вода, маячило в глубине каждой сцены, которую мы играли после, — как декорация из когда-то поставленной нами пьесы, сдвинутая вглубь кулис, где о ней быстро забыли бы, если бы нам не приходилось каждый день ходить мимо. Что-то непоправимо изменилось в те несколько мрачных минут, что Джеймс провел под водой, как будто нехватка кислорода заставила все наши молекулы перестроиться.
Акт 2
Пролог
Когда я впервые за десять лет выхожу за ворота учреждения, солнце висит слепящим белым шаром в сером, как помои, небе. Я забыл, какой огромный снаружи мир. Сперва меня парализует его простор, как золотую рыбку, которую неожиданно выплеснули в океан. Потом я вижу Филиппу, прислонившуюся к машине, в ее очках-авиаторах отражается свет. Я едва удерживаюсь, чтобы не броситься к ней бегом.
Мы обнимаемся сурово, по-братски, но я не отпускаю ее дольше, чем брат. Она такая надежная и знакомая: я впервые за слишком долгое время встречаюсь с неравнодушным ко мне человеческим существом. Я зарываюсь лицом в ее волосы. Они пахнут миндалем, я вдыхаю глубоко, как только могу, прижимаю ладони к ее спине, чтобы ощутить, как у нее бьется сердце.
— Оливер.
Она вздыхает и стискивает мой затылок. На одно дикое мгновение мне кажется, что я сейчас расплачусь, но, когда я отпускаю Филиппу, она улыбается. Она совсем не изменилась. Конечно, она приезжала меня повидать каждые две недели с тех пор, как меня посадили. Она и Колборн, больше никто.
— Спасибо, — говорю я.
— За что?
— За то, что ты тут. Сегодня.
— Несчастный пленник мой, — произносит она, прикладывая ладонь к моей щеке. — Я, как и ты, невинна [У. Шекспир. Зимняя сказка. Акт II, сцена 2.]. — Ее улыбка гаснет, она убирает руку. — Ты точно этого хочешь?
Я и правда пару секунд обдумываю, хочу ли. Но с тех пор, как меня в последний раз посетил Колборн, я только этим и занимался, и я все решил.
— Да, точно.
— Хорошо. — Она открывает водительскую дверь. — Садись.
Я забираюсь на пассажирское сиденье, где лежат аккуратно свернутые футболка и мужские джинсы. Пока Филиппа заводит машину, я перекладываю вещи себе на колени.
— Это чье, Мило?
— Он возражать не станет. Я подумала, ты не захочешь вернуться в той же одежде, в которой был.
— Это другая одежда.
— Ты понимаешь, о чем я, — говорит она. — Она тебе мала. Ты, похоже, набрал килограммов десять. Разве в тюрьме большинство не худеет?
— Нет, если хотят выйти целыми и невредимыми, — отвечаю я. — К тому же заняться-то особо нечем.
— То есть ты постоянно тренировался? Говоришь, как Мередит.
Боясь, что покраснею, я стягиваю майку и надеюсь, что Филиппа не заметит. Она, кажется, смотрит на дорогу, но очки у нее зеркальные, так что не поймешь.
— Как она? — спрашиваю я, разворачивая другую майку.
— Ну, явно не бедствует. Мы особо не общаемся. Никто из нас.
— А Александр?
— По-прежнему в Нью-Йорке, — говорит Филиппа, и это не ответ на мой вопрос. — Присоединился к какой-то труппе, которая делает серьезные иммерсивные вещи. Сейчас играет Клеопатру в складском помещении, среди песка и живых змей. Чистый Арто. Потом они ставят «Бурю», но это, возможно, будет его последняя работа.
— Почему?
— Потому что они хотят взять «Цезаря», а он говорит, что ни за что больше в эту пьесу не пойдет. Он считает, что она нас всех поломала. Я ему все повторяю, что он неправ.
— Думаешь, это «Макбет» нас всех поломал?
— Нет. — Она останавливается на светофоре и смотрит на меня. — Думаю, мы все изначально были поломанные.
Машина снова рычит, оживая, переходит на первую передачу, потом на вторую.
— Не знаю, так ли это, — говорю я, но больше мы этой темы не касаемся.
Какое-то время мы едем в молчании, потом Филиппа включает магнитолу. Она слушает аудиокнигу — Айрис Мердок, «Море, море». Я несколько лет назад читал ее в камере. Помимо тренировок и надежды, что тебя не заметят, это всё, что остается в тюрьме шекспироведу-слетку. К середине своего десятилетнего срока я был вознагражден за хорошее (то есть незаметное) поведение работой по расстановке книг на полки вместо чистки картошки.
Я знаю сюжет и поэтому едва слушаю слова. Спрашиваю Филиппу, можно ли опустить окно, и высовываю голову наружу, как собака. Филиппа надо мной смеется, но ничего не говорит. Свежий воздух Иллинойса невесомо и летуче скользит по моему лицу. Я смотрю на мир сквозь ресницы, и меня тревожит, какой он яркий, даже в этот пасмурный день.
Мысли мои бредут в сторону Деллакера, и я гадаю: узнаю ли я его? Может быть, Замок снесли, спилили деревья, чтобы освободить место для настоящего общежития, поставили забор, чтобы не пускать детишек к озеру. Может быть, теперь он похож на детский летний лагерь, такой же стерильный и безопасный. А может быть, он, как Филиппа, вообще не изменился. Я по-прежнему вижу его пышным, зеленым и диким, как будто слегка зачарованным, вроде Оберонова леса или острова Просперо. О таких волшебных местах кое-что не рассказывают — о том, что опасны они настолько же, насколько красивы. С чего бы Деллакеру быть другим?
Проходит два часа, машина припаркована на длинной пустой дорожке перед Холлом. Филиппа выходит первой, я не спеша следую за ней. Сам Холл такой же, как был, но я смотрю за него, на озеро, сверкающее под бескровным солнцем. Окружающий его лес такой же густой и дикий, каким я его помню, деревья яростно вонзаются в небо.
— Ты как, нормально? — спрашивает Филиппа.
Я так и стою возле машины.
— Мир не видал чуднее лабиринта [У. Шекспир. Буря. Акт V, сцена 1.].
Возле моего сердца тихо трепещет паника. На мгновение мне снова становится двадцать два, и я смотрю, как ускользает сквозь пальцы моя невинность со смешанными в равных долях увлеченностью и ужасом. Десять лет я пытался объяснить Деллакер во всем его сбившемся с пути великолепии мужчинам в бежевых комбинезонах, которые не учились в колледже, а иногда и школу не окончили, — и понял то, что студентом упрямо не хотел замечать: Деллекер был не столько академическим заведением, сколько сектой. Когда мы впервые вошли в эти двери, мы не знали, что стали частью странной фанатичной религии, в которой прощалось всё, если только оно было приношением на алтарь Муз. Ритуальное безумие, экстаз, человеческие жертвоприношения. Нас околдовали? Промыли нам мозги? Возможно.
— Оливер? — уже мягче спрашивает Филиппа. — Ты готов?
Я не отвечаю. Никогда не был.
— Идем.
Я бреду следом за ней. Я собирался с силами, чтобы пережить потрясение от возвращения в Деллакер, — изменившийся или нет, — но чего я не ждал, так это внезапной боли в груди, похожей на тоску по былой любви. Я скучал по нему, отчаянно.
— Где он? — спрашиваю я, поравнявшись с Филиппой.
— Он хотел подождать в «Свинской голове», но я не была уверена, стоит ли тебе пока туда заходить.
— Почему нет?
— Там половина персонала та же. — Она пожимает плечами. — Я не знала, готов ли ты с ними увидеться.
— Я бы больше волновался о том, что они не готовы видеть меня, — отвечаю я, потому что знаю, что именно это она на самом деле думает.
— Да, — говорит она. — И это тоже.