— Доброе утро, Гвендолин, — сказал я, и мой голос отозвался эхом.
Рыжая, худая, как палка, женщина, сидевшая за режиссерским столом, подняла на меня взгляд; казалось, она занимает в зале слишком много места. Из-за вызывающей розовой помады и повязанного на голове шарфа в огурцах она была похожа на какую-то цыганку. В знак приветствия она помахала пальцами, и у нее на запястье забрякали браслеты. Ричард сидел на стуле слева от стола, скрестив руки на груди, и смотрел на меня со спокойной улыбкой. На Главные Роли я явно не годился, поэтому конкурентом считаться не мог. Я широко ему улыбнулся и постарался про него забыть.
— Оливер, — сказала Гвендолин. — Как приятно тебя видеть. Ты похудел?
— Вообще-то наоборот, — ответил я, чувствуя, как заливаюсь жаром.
Перед летними каникулами она посоветовала мне «подкачаться». Я часами вкалывал в спортзале, каждый день, весь июнь, июль и август, надеясь произвести на Гвендолин впечатление.
— Хм, — произнесла она, медленно скользя взглядом от моей макушки к ногам с холодным вниманием работорговца на рынке. — Ладно. Начнем?
— Конечно.
Я вспомнил совет Ричарда, встал потверже и решил без повода не шевелиться.
Фредерик сел рядом с Гвендолин, снял очки и протер их краем рубашки.
— Что ты нам приготовил? — спросил он.
— «Перикла», — ответил я.
Он сам это предложил в прошлом семестре.
Фредерик слегка кивнул с видом заговорщика.
— Замечательно. Начинай, как будешь готов.
Сцена 3
Остаток дня мы провели в баре — полутемной, обшитой деревом забегаловке, где персонал знал большинство студентов Даллекера по именам, принимал поддельные удостоверения личности и не видел ничего странного в том, что некоторым из нас по три года подряд было двадцать один. У четверокурсников прослушивания закончились к полудню, но Фредерику и Гвендолин надо было отсмотреть еще сорок два студента, и — учитывая перерывы на обед и ужин, а также обсуждение — распределение вряд ли могло быть вывешено до полуночи. Мы вшестером сидели в своем обычном закутке в «Свинской голове» (самая остроумная шутка, на которую был способен Бродуотер), копя на столе пустые бокалы. Мы все пили пиво, кроме Мередит, которая пропускала одну водку с содовой за другой, и Александра, глушившего скотч — чистяком.
Пришла очередь Рен ждать в КОФИИ, когда повесят распределение ролей. Мы все уже отдежурили и, если бы она вернулась ни с чем, пошли бы по второму кругу. Солнце село несколько часов назад, но мы продолжали препарировать свои прослушивания.
— Я все завалила, — произнесла Мередит в десятый, наверное, раз. — Сказала «удавила» вместо «подавила», как последняя идиотка.
— В контексте монолога разницы особо нет, — устало отозвался Александр. — Гвендолин, наверное, и не заметила, а Фредерик, наверное, и плевать хотел.
Прежде чем Мередит ответила, в бар ворвалась Рен, сжимая в руке листок бумаги.
— Вывесили! — крикнула она, и все мы вскочили на ноги.
Ричард подвел Рен к столу, усадил ее и выхватил у нее листок. Она уже видела распределение, поэтому позволила задвинуть себя в уголок, пока мы все склонились над столом. Пара секунд жадного чтения про себя, потом Александр снова выпрямился.
— Что я говорил? — Он хлопнул по списку, ткнул пальцем в Рен и заорал: — Трактирщик, дай мне купить этой даме выпить!
— Александр, сядь, осел ты несуразный, — сказала Филиппа, хватая его за локоть и затаскивая обратно за стол. — Ты не всё угадал!
— Всё.
— Нет, Оливер играет Октавия, но еще и Каску.
— Правда? — Я бросил читать, когда увидел черту, соединявшую мое имя с Октавием, поэтому наклонился посмотреть еще раз.
— Да, а я сразу троих: Деция Брута, Луцилия и Титиния.
Она стоически улыбнулась мне, такой же персоне нон грата.
— Зачем они так? — спросила Мередит, помешивая остатки водки и высасывая последние капли из красной соломинки. — Полно же второкурсников.
— Но третий курс ставит «Укрощение», — сказала Рен. — Им понадобится весь наличный народ.
— Колин с ног собьется, — заметил Джеймс. — Смотрите, они его назначили на Антония и Транио.
— Со мной в прошлом году то же самое проделали, — сказал Ричард, как будто мы не знали. — С вами Ник Основа, а с четвертым Актер-Король. Репетировал по восемь часов в день.
Третьекурсников иногда брали в спектакль четвертого курса на роли, которые нельзя было доверить второкурсникам. Это означало, что с восьми до трех у тебя занятия, потом репетиция одного спектакля до половины седьмого, а потом другого до одиннадцати. В глубине души я не завидовал Ричарду и Колину.
— На этот раз не будешь, — сказал Александр с недоброй усмешкой. — Репетировать будешь только половину недели — ты же умрешь в третьем акте.
— Я за это выпью, — сказала Филиппа.
— О, сколько дураков у ревности в рабах! [У. Шекспир. Комедия ошибок. Акт 2, сцена 1.] — провозгласил Ричард.
— Ой, заткнись ты, — отозвалась Рен. — Проставься, и, возможно, мы тебя еще какое-то время потерпим.
Ричард поднялся, изрек:
— Всю свою славу отдал бы за кружку эля! [У. Шекспир. Генрих V. Акт III, сцена 2.] — И направился к барной стойке.
Филиппа покачала головой и сказала:
— Ах, если бы.
Сцена 4
Мы бросили вещи в Замке и сломя голову понеслись между деревьями, вниз по лестнице с холма, на берег озера. Мы хохотали и орали друг на друга, мы были уверены, что нас не услышат, и слишком навеселе, чтобы об этом беспокоиться. Мостки шли над водой от лодочного сарая, где ржавел набор бесполезных старых инструментов. (Лодки в сарае не держали с тех пор, как Замок превратился в студенческое общежитие.) Много раз теплыми ночами, а бывало, что и холодными, мы сидели на мостках, курили и выпивали, болтая ногами над водой.
Мередит, которая и форму поддерживала лучше, и бегала быстрее всех, летела вперед, ее волосы развевались, как флаг; до мостков она добралась первой. Остановилась, закинула руки за голову, над ее поясом обнажилась полоска бледной кожи.
— Как сладко спит луна на берегу! — Она обернулась и схватила меня за руки, потому что я стоял ближе всех. — Мы сядем здесь и музыке позволим пролиться в уши: как ночной покой касанию гармонии подходит [У. Шекспир. Венецианский купец. Акт V, сцена 1.].
Я притворно сопротивлялся, пока она тащила меня к концу мостков, а остальные один за другим скатывались по лестнице и присоединялись к нам. Последним, задыхаясь, прибыл Александр.
— Айда купаться голышом! — крикнула Мередит, на ходу сбрасывая туфли. — Я за все лето так и не поплавала.
— Как ни скромна, а лишнее потратишь, — предупредил Джеймс, — показывая красоту луне [У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 3.].
— Бога ради, Джеймс, какой ты зануда. — Она шлепнула меня туфлей сзади по бедру. — Оливер, пойдешь со мной в воду?
Ее лукавой улыбке я не верил ни капли, поэтому сказал:
— В прошлый раз, когда мы пошли купаться голышом, я упал на мостки в чем мать родила и до утра пролежал мордой вниз на диване, пока Александр у меня из задницы занозы вытаскивал.
Все долго хохотали надо мной, а Ричард длинно присвистнул.
Мередит: Ну пойдемте, кто-нибудь, поплавайте со мной!
Александр: Ты суток в одежде провести не можешь, да?
Филиппа: Если бы Рик ее радовал, она бы не вела себя как шлюха со всеми нами.
Снова смех и свист. Ричард бросил на Филиппу надменный взгляд и произнес:
— По мне, дама слишком бурно возмущается [У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 2.].
Она закатила глаза и села рядом с Александром, который сосредоточенно крошил травку в папиросную бумагу.
Я втянул сладкий, пахнувший деревьями воздух и задержал дыхание, насколько мог. После знойного лета в пригороде в Огайо мне не терпелось вернуться в Деллакер, к озеру. Ночами вода была черной, днем — глубокого голубовато-зеленого цвета, как нефрит. Озеро со всех сторон окружал лес, кроме северного берега, там деревья росли реже, и в лунном свете сверкала алмазной пылью полоска белого песчаного пляжа. Мы у себя на южном берегу были достаточно далеко от похожих на светлячков огней Холла, можно было не опасаться, что нас увидят, тем более — подслушают. В то время нам нравилась наша уединенная жизнь.
Мередит откинулась на мостки, закрыла глаза и умиротворенно напевала про себя. Джеймс и Рен сидели на другом краю мостков, глядя на пляж. Александр свернул косяк, зажег его и протянул Филиппе.
— Дунь. Завтра никаких дел, — сказал он; это было не совсем так.
Нам предстоял первый день занятий и общее собрание вечером. Тем не менее Филиппа взяла косяк и сделала длинную затяжку, прежде чем передать его мне. (Мы все позволяли себе по особым случаям, кроме Александра, тот все время был немножко обкуренным.)
Ричард вздохнул с глубочайшим удовлетворением, звук пророкотал у него в груди, как мурлыканье большой кошки.
— Хороший год будет, — сказал он. — Есть ощущение.
Рен: Может, это из-за того, что ты получил роль, которую хотел?
Джеймс: И вполовину меньше текста, чем мы все?
Ричард: Ну, это справедливо, после прошлого-то года.
Я: Ненавижу тебя.
Ричард: Ненависть — самая искренняя разновидность лести.
Александр: Там про подражание, бестолочь.
Некоторые захихикали, у нас все еще приятно гудело в головах. Перебранки наши были беззлобными и обычно безобидными. Мы, как семеро детей в одной семье, провели вместе столько времени, что видели друг друга и с лучшей стороны, и с худшей, и обе нас давно не впечатляли.