Он взял с подноса свою чашку, изящно отпил и поставил ее обратно. Фредерик никогда не вел занятия за столом или кафедрой, он медленно прохаживался взад-вперед перед доской.
— Этот год мы посвятим трагическим пьесам Шекспира. Как по-вашему, что станет предметом нашего изучения?
Словно отвечая на его вопрос, я чихнул, и все пару мгновений помолчали, прежде чем предлагать темы.
Александр: Источники.
Филиппа: Структура.
Рен: Система образов.
Мередит: Конфликт, внутренний и внешний.
Я: Судьба и свобода воли.
Джеймс: Трагический герой.
Ричард: Трагический злодей.
Фредерик поднял руку, останавливая нас.
— Хорошо. Да, — сказал он. — Все перечисленное. Разумеется, мы коснемся всех пьес, в том числе «Троила и Крессиды» и остальных проблемных пьес, но начнем мы, естественно, с «Юлия Цезаря». Вопрос: почему «Юлий Цезарь» не хроника?
Первым ответил Джеймс, с присущим ему академическим энтузиазмом:
— Хрониками называются только пьесы, посвященные английской истории.
— Именно, — отозвался Фредерик и снова принялся вышагивать перед доской.
Я шмыгнул носом, помешал чай и откинулся на спинку кресла, чтобы слушать.
— В большинстве трагедий есть элементы истории, но к «хроникам», как и сказал Джеймс, принято относить по-настоящему исторические английские пьесы, и все они названы по именам английских монархов. А еще почему? Что в первую очередь делает «Цезаря» трагедией?
Мои однокурсники с любопытством переглянулись, не желая выдвигать первую гипотезу из опасения ошибиться.
— Ну, — отважился я, когда никто так и не заговорил; нос у меня был заложен, голос прозвучал сипло, — к концу пьесы большинство главных героев погибает, но Рим по-прежнему стоит.
Я замолчал, пытаясь сформулировать мысль. — Думаю, пьеса скорее о людях, чем о политике. Она однозначно политическая, но, если сравнить ее, не знаю, с «Генрихом VI», где все просто борются за трон, в «Цезаре» больше личного. Он о персонажах, о том, кто они, а не просто о том, у кого власть.
Я пожал плечами, не уверенный, удалось ли мне хоть отчасти объяснить, что я имел в виду.
— Да, думаю, Оливер что-то нащупал, — сказал Фредерик. — Позвольте мне задать еще один вопрос: что важнее — то, что Цезаря убивают, или то, что его убивают близкие друзья?
Вопрос был не из тех, что нуждаются в ответе, так что все промолчали. Фредерик смотрел на меня, вдруг понял я, с гордым отеческим теплом, какое обычно приберегал для Джеймса, который, когда я взглянул на него поверх стола, едва заметно, но ободряюще мне улыбнулся.
— Вот в чем суть трагедии, — сказал Фредерик.
Он обвел нас взглядом, заложив руки за спину, в его очках сверкал полуденный свет.
— Ну что ж. Начнем?
Он повернулся к доске, взял с подноса кусок мела и начал писать.
— Акт первый, сцена первая. Улица. В начале мы видим трибунов и простолюдинов. Как думаете, что здесь важно? Башмачник состязается в остроумии с Флавием и Маруллом и в ходе дальнейших расспросов представляет нашего заглавного героя-тирана…
Мы полезли в сумки за тетрадями и ручками, Фредерик продолжал, и мы записывали почти каждое его слово. Солнце пекло мне спину, горько-сладкий аромат черного чая поднимался в лицо. Я украдкой посматривал на своих однокурсников, которые писали, слушали и временами задавали вопросы, и поражался, как мне повезло оказаться среди них.
Сцена 7
Общее собрание традиционно проходило в усеянном золотыми блестками музыкальном зале 9 сентября, в день рождения Леопольда Деллакера. (Он переехал к северу от Чикаго и построил дом в 1850-х. В школу его превратили только полвека спустя, когда быстро уменьшавшемуся семейству Деллакеров стало не по карману содержать дом.) Если бы старина Леопольд каким-то образом избежал смерти, ему бы как раз исполнилось сто восемьдесят семь. Наверху, в бальном зале, огромный торт с именно таким количеством свечей ждал, когда его нарежут и раздадут студентам и преподавателям после приветственной речи декана Холиншеда.
Мы сидели слева от прохода, в центре длинного ряда, который занимали студенты второго и третьего курсов. Студенты театрального, всегда больше всех шумевшие и больше прочих склонные смеяться, сидели позади инструменталистов и вокалистов (которые держались обособленно, явно намереваясь поддержать стереотипное представление, что они — самые спокойные и самые неприступные среди семи факультетов Деллакера). Танцоры (собрание недокормленных, похожих на лебедей созданий) сидели за нами. С другой стороны от прохода расположились студенты художественного факультета (которых легко было узнать по нестандартным прическам и вечно заляпанной красками и гипсом одежде), лингвисты (которые говорили между собой — а иногда и с другими людьми тоже — почти исключительно на греческом и латыни) и философы (безусловно, самые странные, но еще и самые забавные, привыкшие воспринимать любой разговор как социальный эксперимент и бросавшиеся словами вроде «гилозоизм» и «сопоставимость», как будто любому они понятны как «доброе утро»). Преподаватели сидели на стульях, выставленных длинным рядом на сцене. Фредерик и Гвендолин примостились рядом, как старая супружеская пара, тихонько переговариваясь с соседями. Общий сбор был одним из тех редких моментов, когда все мы сплавлялись воедино, море народа, одетое в «деллакеровский синий» — у нас было принято говорить именно так, потому что никому не хотелось называть этот цвет «павлиньим». Разумеется, носить цвета школы нас не обязывали, но почти все были одеты в одинаковые синие свитера с вышитым слева на груди гербом. Семейный герб побольше красовался на штандарте за подиумом — белый андреевский крест в синем поле, длинный золотой ключ и острое черное перо, скрещенные на переднем плане, как мечи. Под ними шел девиз: «Per aspera ad astra». Я слышал разные переводы, но больше всего мне нравился «Через тернии к звездам».
Как всегда, именно это почти сразу сказал общему собранию Холиншед:
— Добрый вечер всем. Per aspera ad astra.
Он явился на сцену из сумрака кулис, и, когда прожектор осветил его лицо, все мы замолчали.
— Начало еще одного года. Присутствующим здесь первокурсникам просто скажу: добро пожаловать, мы рады, что вы с нами. Студентам второго, третьего и четвертого курсов — с возвращением; и поздравляю. — Холиншед выглядел странно: высокий, но сутулый, тихий, но энергичный. У него были большой нос крючком, клочковатые медные волосы и маленькие прямоугольные очки, такие толстые, что глаза увеличивались втрое. — Если сегодня вечером вы сидите в этом зале, — сказал он, — значит, вас приняли в почтенную семью Деллакера. Здесь вы обретете множество друзей и, возможно, нескольких врагов. Пусть перспектива последнего вас не пугает — если за всю жизнь у вас не появилось врагов, значит, вы жили слишком осторожно. А именно против этого я и хочу вас предостеречь.
Он помолчал, пару секунд пожевав слова.
— Что-то его понесло, — пробормотал Александр.
— Ну, ему приходится по крайней мере раз в четыре года повторять одни и те же речи, — прошептал я. — Я бы его не винил.
— В Деллакере я призываю вас жить смело, — продолжал Холиншед. — Творить, ошибаться и ни о чем не жалеть. Вы оказались в Деллакере, потому что ценили что-то выше денег, выше общепринятых порядков, выше образования, которое можно измерить в цифрах. Я, ни секунды не сомневаясь, говорю вам, что вы незаурядны. Однако, — его лицо помрачнело, — наши ожидания выстроены с учетом вашего огромного потенциала. Мы ожидаем, что вы будете преданными делу. Целеустремленными. Ожидаем, что вы нас потрясете. И мы не любим, когда нас разочаровывают.
Эти слова прогремели на весь зал и повисли в воздухе, как пахучее испарение, невидимое, но явственно ощутимое. Холиншед слишком долго не нарушал непривычную тишину, потом резко отодвинулся от кафедры и произнес:
— Некоторые из вас присоединились к нам в конце эпохи, и, когда вы выпуститесь, вы шагнете не только в новое десятилетие и новый век, но и в новое тысячелетие. Мы собираемся приложить все усилия, чтобы подготовить вас к этому. Будущее обширно, неистово и исполнено обещания, но еще оно ненадежно. Хватайтесь за любую возможность, которая вам подвернется, и держитесь крепче, чтобы ее не унесло обратно в море.
Взгляд его безошибочно остановился на нас, лицедеях четвертого курса.
— Приливы есть в людских делах — когда / Вода высо́ко, это путь к удаче, — сказал он. — В такое море вышли мы сейчас, / И надо нам ловить теченье, или / Впустую все [У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт IV, сцена 3.]. Дамы и господа, никогда не упускайте момент.
Холиншед мечтательно улыбнулся, потом взглянул на часы.
— И к вопросу об упущенном: наверху стоит огромный торт, который нужно поглотить. Доброго вечера.
И он покинул сцену, прежде чем зал собрался зааплодировать.