Можно, конечно, вернуться в «Два икса» и потратить час на изучение досье Поэта, но я предпочел остаться в городе. Движение на Парадайз-роуд было куда менее оживленным, чем на главной дороге. Как обычно, впрочем. Я миновал Хэрмон, затем свернул на север и почти сразу же оказался возле «Эмбасси сьютс». Не захочет ли Рейчел Уоллинг выпить со мною чашечку кофе? Заодно посвящу ее в подробности завтрашней экскурсии. Я неторопливо пересек стоянку, высматривая служебную машину ФБР, их всегда легко узнать по дешевым колпакам на колесах и правительственным номерам. Странно, ничего похожего. Я вытащил из кармана мобильник, позвонил в справочное бюро и узнал телефон отеля. Вскоре меня соединили с номером Рейчел Уоллинг. Никто не брал трубку. Я перезвонил ей на мобильный. Тут ответ не заставил себя ждать.
— Привет, это Босх, чем заняты? — спросил я как можно небрежнее.
— Да так, ничем особенным.
— А вы где, в отеле?
— Ну да, а в чем дело? Случилось что-нибудь?
— Ничего не случилось, просто подумал: не выпить ли нам кофе или чего еще? Я сейчас в городе, и мне нужно убить время. Могу подъехать к вам через пару минут.
— Да нет, спасибо, не стоит. Не хочется выходить сегодня.
Конечно, не хочется. Да и откуда выходить? По крайней мере не из отеля.
— По правде говоря, никак не приду в себя после полета. Как всегда, особенно паршиво себя чувствую на второй день. К тому же завтра рано вставать.
— Ясно.
— Не подумайте, будто я не хочу с вами встретиться. До завтра?
— Почему бы нет? Договоренность насчет восьми утра в силе?
— Буду ждать у выхода.
Мы попрощались, и я почувствовал, что внутри у меня зашевелился червячок сомнения. Что она задумала, какую игру со мной затевает?
Но я постарался отогнать это чувство. Ей поручено присматривать за мной, об этом она сказала прямо. А все остальное — скорее всего домыслы.
Я еще раз пересек стоянку, высматривая «викторию» либо «линкольн», но так ничего и не обнаружил. Тогда я быстро выехал на Парадайз-роуд, у «Фламинго» повернул на запад, пересек главную дорогу и вскоре притормозил у одного из баров неподалеку от «Пальмы» — казино, весьма популярного среди местной публики благодаря уединенному местоположению и тому, что сюда захаживали знаменитости. В последний раз, когда нам с Элеонор удалось мирно поговорить, она поделилась планами сменить «Белладжио» на «Пальму». В «Белладжио» по-прежнему крутились большие деньги, но играли там по преимуществу в баккара, пай-гоу и кости. А покер — дело другое, это единственная игра, в которой тебе противостоит не казино, а партнеры. От местных кумушек Элеонор слышала, что все богемные штучки, что приезжают сюда из Лос-Анджелеса, ломятся в «Пальму» и просаживают большие деньги, обучаясь покеру.
В баре я заказал бифштекс по-ньюйоркски с вареным картофелем. Официантка пыталась отговорить меня от хорошо прожаренного куска мяса, но я остался неколебим. В краях, где я вырос, никогда не подавали мяса с кровью, а сейчас уж поздно менять привычки. Пока девица оформляла заказ, я вспомнил армейскую кухню, куда забрел как-то в Форт-Беннинге. В гигантских чанах вываривали громадные куски мяса. Какой-то малый, орудуя лопатой, вычерпывал жир и сливал его в ведро. Такие ароматы мне доведется вдохнуть несколько месяцев спустя — когда я окажусь под землей, там, куда вьетконговцы сваливали трупы убитых, скрывая их от армейских статистиков.
Я открыл досье Поэта и погрузился было в чтение, когда в кармане у меня зазвонил мобильник. Я ответил, не глядя на дисплей:
— Да?
— Гарри, это Рейчел. Как там насчет кофе? Я передумала.
Скорее всего примчалась откуда-то в «Эмбасси сьютс», чтобы не быть уличенной во лжи.
— Понимаете ли, я сейчас в другом конце города. И к тому же только что заказал ужин.
— Вот черт, обидно. Что ж, так мне и надо. Вы там один?
— Ага, мне еще поработать надо.
— Ну что ж, уж я-то знаю, каково это. Сама почти каждый вечер в одиночку ужинаю.
— Я тоже. Если вообще удается перекусить.
— Правда? Как там ваша девочка?
Тут мне сделалось как-то не по себе, да и доверие к этой женщине улетучилось. Непонятно, чем она сейчас занята. И уж точно у меня не было никакого желания обсуждать свои семейные дела и отцовские чувства.
— Слушайте, на меня уже кто-то смотрит. К тому же тут говорить по мобильному вроде как не по правилам.
— Что ж, не будем нарушать правил. До завтра. В восемь.
— До завтра, Элеонор, пока.
Я уже складывал мобильник, когда донесся ее голос:
— Гарри?
— Да?
— Меня зовут не Элеонор.
— Что-что?
— Вы только что назвали меня Элеонор.
— Ой, извините, оговорился.
— А я на нее похожа?
— Как бы вам сказать… Есть что-то общее. То есть сейчас мне так не кажется, но вот некоторое время назад…
— Надеюсь, речь идет не о слишком давних временах?
Рейчел явно намекала на историю, случившуюся с Элеонор в Бюро. Историю, после которой немыслимым было даже назначение в захолустье вроде Минота.
— До завтра, Рейчел.
— Спокойной ночи.
Я вернул мобильник на место и задумался о допущенной ошибке. Неприятная мысль выскочила откуда-то из подсознания, но теперь, вырвавшись на свободу, предстала во всей своей бесспорности. Я гнал ее от себя. Мне хотелось вернуться к досье, лежащему на столе. Я чувствовал, что заниматься такими материями, как кровь и безумие, легче, когда они относятся к другим лицам и временам.
27
В половине девятого я постучал в дверь дома, где жила Элеонор Уиш. Открыла мне уроженка Сальвадора, совмещавшая обязанности домработницы и няни. Лицо у Марисоль было доброе, но изможденное. В свои пятьдесят с небольшим она выглядела сущей старухой. История ее жизни, представлявшая собой бесконечную борьбу за выживание, была настолько мрачной, что на этом фоне я сам, со всеми своими передрягами, казался себе настоящим везунчиком. С первого дня, когда я неожиданно появился на пороге этого дома и узнал, что у меня есть дочь, Марисоль относилась ко мне очень тепло. Ни капли подозрительности, неизменные сердечность и уважение к нелегкому положению отца и в то же время постороннего мужчины. Марисоль отступила на шаг, пропуская меня в дом.
— Она спит.
— Не страшно. — Я помахал папкой, которую прихватил из машины. — Мне есть чем заняться. Просто хотел посидеть с ней немного. Как дела, Марисоль?
— Спасибо, все хорошо.
— Элеонор ушла в казино?
— Ну да.
— А как нынче Мэдди?
— О, Мэдди, она хорошая девочка. Она играть.
Свои сообщения Марисоль всегда сводила к минимуму. Раньше, думая, что дело тут в ее сложных взаимоотношениях с английским, я пытался говорить по-испански, но и на родном языке она ограничивалась буквально несколькими словами.
— Ну что ж, спасибо, — сказал я. — Если хотите лечь, пожалуйста, я сам запру дверь, когда буду уходить.
Ключа от дома у меня не было, но замок защелкивался сам собой.
— Хорошо.
Я кивнул и, свернув по коридору налево, вошел в детскую и закрыл за собой дверь. Горел встроенный в дальнюю стену ночник, отбрасывавший бледно-голубой свет. Я подошел к кровати и включил настольную лампу. Мэдди она не побеспокоит, это я знал по опыту. Сон пятилетнего ребенка так глубок, что его ничем не разбудишь, даже ревом трибун на матче «Лейкерс» или землетрясением силой в пять баллов по шкале Рихтера.
Стали видны разметанные по подушке темные волосы. Мэдди спала, отвернувшись к стене. Я отвел локоны, упавшие на лоб, наклонился, поцеловал ее в щеку и почти вплотную прижался ухом к губам. Наградой мне стало ее ровное дыхание.
Я подошел к столу и выключил монитор, соединенный либо с телевизором в гостиной, либо с комнатой, где спала Марисоль. Сейчас в нем нет нужды — я был здесь.
Мэдди лежала в двуспальной кровати, под одеялом, на котором были вышиты резвящиеся кошки. Занимала она так мало места, что не составляло никакого труда положить рядом вторую подушку и устроиться по соседству. Что я и сделал. Я сунул руку под одеяло, нежно прижал ладонь к спинке девочки и, не шевелясь, выждал, пока дыхание вновь не сделается спокойным и ровным. Другой рукой я открыл досье Поэта и принялся за чтение.
За ужином я уже успел просмотреть большую его часть. Изучил психологический портрет подозреваемого, составленный агентом Уоллинг, а также доклады следствия и фотографии места преступления, сделанные, когда Бюро разыскивало загадочного Поэта по всей стране. Все это относилось ко временам восьмилетней давности, Поэт тогда убил восемь офицеров убойного отдела, переезжая с востока на запад, пока наконец не оборвал затянувшийся полет в Лос-Анджелесе.
Сейчас, прислушиваясь к посапыванию дочки, я начал с момента, когда выяснилось: специальный агент ФБР Роберт Бэкус и подозреваемый — одно лицо. Итак, в него стреляла Рейчел Уоллинг, а потом он исчез.
В папке нашелся отчет о вскрытии тела, обнаруженного инспектором службы водоснабжения в каньоне Лорел. Труп обнаружили почти через три месяца после того, как раненый Бэкус выпал из окна консольного дома в непроницаемую мглу и валежник, которым поросли отвесные склоны каньона. Жетон и служебное удостоверение указывали на сотрудника ФБР Роберта Бэкуса. Почти истлевшая одежда принадлежала ему же — костюм, сшитый на заказ в Италии, куда Бэкуса командировали для консультаций относительно серийного убийцы из Милана.
И тем не менее твердой уверенности, что это труп Роберта Бэкуса, не было. Останки пришли в такое состояние, что даже отпечатки пальцев было не снять. Некоторые части тела вовсе отсутствовали, возможно, их сожрали крысы или другие хищные твари. Отсутствие нижней челюсти и верхнего моста не позволяло провести сравнительный анализ со сведениями, содержащимися в медицинской карте Роберта Бэкуса.
Не удалось в точности установить и причину смерти, хотя был обнаружен пулевой канал в брюшной полости (по показаниям агента Уоллинг, пуля попала в живот), как и расщепленное в результате ранения бедро. Однако же ни саму пулю, ни ее осколки не нашли, по-видимому, она прошла насквозь. Так или иначе, сравнить ее с патронами, которыми был заряжен пистолет агента Уоллинг, не удалось.
Анализ на ДНК не проводился. Когда возникло подозрение, что Бэкус жив и где-то скрывается, сыщики прочесали его дом и служебный кабинет. Но искали они улики или что-либо, что могло указать на мотивы совершенных им преступлений. Тогда никому и в голову не приходило, что возникнет необходимость в идентификации изуродованного трупа.
Не были взяты образцы волос и кожи, пробы слюны, частички ногтей, прилипшие к внутренней поверхности мусорных ящиков, перхоти и так далее, — все это впоследствии вызвало обвинения в халатности и попытках скрыть истину от общественности. В общем, три месяца спустя, когда нашли труп, было уже поздно. Все это либо исчезло, либо стало непригодно для анализа. Что же касается кооперативного дома, в котором у Бэкуса была квартира, то через три недели после визита сотрудников Бюро он таинственным образом сгорел. А кабинет Бэкуса занял, полностью заменив обстановку, его преемник Рэндел Алперт.
Все попытки найти результаты анализов крови Бэкуса также оказались тщетными, что в очередной раз сбило с толка сотрудников ФБР. После выстрела агента Уоллинг на полу лос-анджелесского дома осталось небольшое пятно крови. Образцы взяли немедленно, но потом по небрежности утеряли в лаборатории, когда выбрасывали мусор.
Безуспешными оказались и поиски образцов крови, которую Бэкус мог сдавать в ходе регулярных медицинских обследований либо как донор. Итак, благодаря собственной предусмотрительности, а также неповоротливой бюрократии Бюро Бэкус исчез, не оставив ни малейших следов своего пребывания на этой земле.
Официально поиски Бэкуса были прекращены с обнаружением трупа в дренажной трубе. Хотя окончательно труп идентифицирован не был, удостоверение, жетон и итальянский костюм оказались для руководства Бюро аргументами достаточно убедительными, чтобы поспешно закрыть дело, которое привлекло пристальное внимание прессы и способствовало ухудшению и без того подмоченной репутации ведомства.
Однако в каком-то смысле расследование продолжалось, хотя и по-тихому: оно переместилось в область психологии. Осуществляемое отделом поведенческих наук, тем самым, где работал Бэкус, оно ставило цель установить причины содеянного, а не выяснить, как маньяку удалось совершить все преступления под носом у лучших криминалистов убойного отдела. Скорее всего этот сдвиг являл собой некую защитную реакцию. Под увеличительное стекло попал подозреваемый — субъект, а не система. В папке оказалось полно разнообразных сведений о детстве, отрочестве и ранней юности агента Бэкуса. Но туманных рассуждений, наблюдений, выводов было много, а чего-то существенного — кот наплакал. Бэкус оставался загадкой, его душевная болезнь — тайной, над которой бессильно бились лучшие, самые яркие умы.
Я попытался разложить все по полочкам.
Бэкус был сыном выдающегося отца — ни много ни мало титулованного агента ФБР — и матери, которой никогда не знал. Судя по имеющимся сведениям, отец видел в мальчике причину того, что жена ушла из семьи, поэтому воспитывал отпрыска сурово, подвергал жестоким наказаниям за малейшие провинности — скажем, ночью простыню намочит либо соседскую собаку примется дразнить. По признанию соученика Роберта Бэкуса, в седьмом классе тот однажды пожаловался, что из-за намоченной простыни отец приковал его наручниками к батарее в ванной. Другой товарищ по школе сообщает, опять-таки со слов самого Бэкуса, что тот чуть не каждую ночь стелил себе постель в ванне, опять-таки из страха перед отцом. Соседский сын высказывал подозрения, что именно Бэкус убил их таксу, разрезав ее на куски и разбросав части тела по пустырю.
Уже взрослым человеком Бэкус обнаруживал разного рода склонности маниакального характера. Так, он был буквально помешан на чистоте и порядке. Об этом сообщают многие его сослуживцы по отделу поведенческих наук. Назначенные совещания часто надолго задерживались, потому что он мыл руки в туалете. Никто не видел, чтобы в кафетерии в Квонтико он ел что-либо иное, кроме бутерброда с горячим сыром. Каждый день бутерброд с горячим сыром! Помимо того, он вечно жевал резинку, всегда одного и того же сорта — «Джуси фрут». Один из сослуживцев характеризует его манеру жевать как «размеренную»: как ему кажется, Бэкус отсчитывал время, которое у него уходило на переработку каждой пластинки, и когда счет доходил до определенной отметки, принимался за новую.
Содержался в папке и отчет о беседе с бывшей невестой Бэкуса. Она призналась, что тот заставлял ее часто и подолгу принимать душ, особенно до и после полового акта. Девушка также сообщила, что, подыскивая перед свадьбой жилье, тот заявил, что предпочел бы иметь личные спальню и туалет. После того как однажды она скинула туфли в собственной гостиной, а жених обозвал ее неряхой, девушка порвала с ним.
Все это свидетельствовало о нарушенной психике, но мало что давало в смысле причин содеянного. Сколь бы странными ни были привычки этого человека, они никак не бросали свет на то, отчего он начал убивать людей. Маниям в разной форме, слабой ли, сильной степени, подвержены тысячи. Но они не убивают! Многих тиранят в детстве. Но сами они монстрами не становятся…
Что касается сведений, полученных Маккалебом касательно событий, происшедших четыре года спустя, когда Поэт — Бэкус вынырнул в Амстердаме, то их было значительно меньше. В папке содержался лишь девятистраничный отчет об убийствах и проведенных судебно-медицинских экспертизах. Этот отчет я уже просматривал, но теперь прочитал внимательно и обнаружил, что некоторые моменты перекликаются с моими умозаключениями, касающимися городка под названием Ясный.
Пятеро обнаруженных в Амстердаме жертв оказались туристами-одиночками. Это объединяет их с жертвами, чьи тела откопали в районе дороги XXYXZ, за исключением мужчины, который приехал в Лас-Вегас с женой, однако же в момент похищения последняя была на водах. В Амстердаме всех пятерых в последний раз видели в квартале Россе-Буурт, где процветает легальная проституция: полуобнаженные женщины красуются за плавающими в неоновом свете окнами и привлекают прохожих. В двух случаях из пяти датская полиция нашла женщин, с которыми жертвы провели последнюю ночь перед тем, как оказаться на дне реки Амстел.
Хотя всех пятерых нашли в разных местах, полиция, как следует из отчета, убеждена, что бросили их в воду неподалеку от Шести домов — участка, принадлежащего семье, сыгравшей важную роль в истории города. Мне показалось это любопытным, быть может, потому, что в Шести домах и дороге XXYXZ было нечто общее. Напрашивается вопрос: убийца выбрал это место случайно, или он хотел бросить вызов власти, каковую символизирует это могучее сооружение?
Дальше этого голландская полиция не продвинулась. Она так и не установила, каким образом убийца подобрался к жертвам и покончил с ними. Если бы Бэкус хотел остаться незамеченным, на полицейских радарах не появилось бы ни малейшего следа. А он послал сообщение Рейчел Уоллинг, таким образом обнаружив себя. Ведь сведения о жертвах и преступлениях, по-видимому, могли быть известны только самому преступнику. Помимо того, был приложен паспорт одной из жертв — последней.
Для меня связь между амстердамским кварталом Россе-Буурт и городком Ясный в американском штате Невада была очевидной. И там, и там любовь легально обменивали на деньги. Но еще важнее то, что в оба места мужчины могли отправиться не просто тайком, но и приняв меры к тому, чтобы никто не проследил их путь. В каком-то смысле это превращало их в безупречную мишень для убийцы, в безупречную жертву. Маньяк получал дополнительную страховку.
Я захлопнул папку и тут же вновь открыл ее, в надежде, что не заметил детали, пропустил подробность, которая прояснит общую картину. Так нередко бывает. Упущенная или неправильно истолкованная мелочь становится ключом ко всему ребусу.
Но ничего подобного второй заход не открыл, и вскоре чтение стало казаться мне утомительным и скучным. Отложив папку, я задумался о мальчике, прикованном к батарее в ванной. Я дорисовывал эту сцену в сознании, все больше проникаясь сочувствием к ребенку и злобой к отцу, позволяющему себе такое обращение с сыном, и к матери, которой на это плевать.
Значит ли это, что я сочувствовал убийце? Нет, конечно. Бэкус хлебнул горя, но потом попытался взвалить вину за свои мучения на весь мир. Я понимал психологическую подоплеку, и мне было жалко мальчика. Но что касается Бэкуса-мужчины, я не испытывал ничего, кроме решимости найти его и наказать за содеянное.