— Нам нужно, — серьезно произнес он, — показать людям, как там обстоят дела. — Ему понравился основной сюжет, и он считал, что нашел человека, способного поставить такой фильм. — Он на самом деле швед, но кого это волнует? — Голдфиш захихикал и подмигнул мне. — Да и кому это известно?
Мне Голдфиш показался радушным и обаятельным человеком, мало отличавшимся от завсегдатаев заведения лохматого Эзо, моих старых одесских друзей из Слободки. Мы оба ностальгически вспоминали довоенную Россию.
Голдфиш сказал, что моя история отличается убедительностью, которая свидетельствует о богатом личном опыте. Он немного расспросил меня об участии в гражданской войне. Я рассказал ему, как сражался вместе с белоказаками, как меня захватили анархисты, как я сбежал в Стамбул. Он выразил сочувствие, но услышанное не произвело на него особого впечатления.
— С таким враньем вы могли бы быть Романом Новаччо [Вероятно, имеется в виду Рамон Новарро (урожденный Хосе Рамон Хиль Саманьего, 1899–1968) — американский актер, звезда немого кино.], — заметил он.
Несомненно, Голдфиш уже наслушался сказок от недавно обнаруженных родственников и соотечественников, желавших получить работу. Я не собирался извлекать выгоду из своей военной карьеры, хотя, естественно, постарался, продемонстрировать Уолдфитпу полное отсутствие антисемитизма. Это он счел само собой разумеющимся, как будто иных взглядов не существовало в цивилизованном мире. Его не удивили мои упоминания о Боре Бухгалтере и прочих одесских приятелях — евреях. Никаких затруднений не возникло, и вскоре мы полностью сосредоточились на реализации моего сюжета: он, хотя и менялся в деталях, поскольку Голдфиш предлагал способы, которыми его можно было наилучшим образом представить на экране, в основном оставался верен моей оригинальной концепции. Не раз Голдфиш отмечал, что история тронула его за живое. Он спросил, как я представляю сцену, в которой комиссар женского батальона смерти, Татаня (до революции — графиня), приговаривает к расстрелу князя Димитрия, предводителя белых.
Я объяснил, что по образованию я инженер — строитель и поэтому мне гораздо проще нарисовать всю сцену. Голдфиш достал лист бумаги, и я быстро изобразил схему — обвинение, приговор, осуждение. Голдфиш одобрительно кивнул.
— Мало кто умеет так рисовать.
Внезапно наша беседа прервалась. Секретарь, которая представилась Сейди, проводила меня до парадных ворот. Голдфиш сообщит мне, как студия сможет использовать сюжет. Сейди протянула мне конверт, в получении которого следовало расписаться. Я прошел пару кварталов, пока не убедился, что меня не сможет увидеть никто из офиса; тогда я открыл конверт. Там лежал чек на двести пятьдесят долларов и письмо от Голдфиша, в котором говорилось, что я официально нанят «Сэмюэл Голдвин продакшнз» для написания сценария, основанного на моем сюжете. Голдфиш свяжется со мной, как только вернется из Берлина.
Чтобы отпраздновать этот успех, я пригласил Мэдж на рождественский обед в кафе «Альфонс», а оттуда мы перебрались в ночной клуб. Я не мог провести ее в отель «Голливуд», не привлекая ненужного внимания, поэтому мы просто сняли комнату на ночь у мадам Франс и провели незабываемое Рождество. Однако повсюду скоро появились следы запустения. Даже в те дни центр Лос — Анджелеса свидетельствовал о социальном упадке, и почти все отели стали, можно сказать, «коммерческими». Конечно, теперь все они таковы. Вероятно, ощутив прилив вдохновения в новом окружении, Мэдж продемонстрировала, что наделена воображением и открытой душой. Я обнаружил, что до тех пор попробовал только soupçon [Капельку (фр.).] ее замечательного сексуального меню. Нельзя было поверить, что некоторые из ее желаний и наклонностей могли возникнуть в захолустных районах Миссури. Я, поразмыслив, пришел к выводу, что она не раз регистрировалась в дешевых отелях под вымышленными именами, а возможно, и работала в учреждениях, подобных заведению мадам Франс; и все же я по — прежнему испытывал к ней сильное влечение и даже решил нанять ее на постоянную работу, как только у меня появится такая возможность. После ночных развлечений у меня все еще оставалось в кармане около ста пятидесяти долларов; я мог рассчитывать на большие поступления, если Голдфиш не нарушит слова. Имевшихся денег мне бы хватило на месяц; за это время следовало найти работу, более подходящую для моих талантов. Я уже собирался обратиться к Уильяму Рэндольфу Херсту — он ведь был руководителем большого инженерного концерна, а не только студийным боссом — и набросал письма нескольким другим заметным магнатам, включая Хьюза [Говард Робард Хьюз — младший (1905–1976) — американский предприниматель, инженер, пионер авиации, режиссер, продюсер.] и Дюпона, предложив им возможность воплотить кое-какие изобретения, которые я начал реализовывать в России, Турции и Франции, прежде чем волею обстоятельств я оказался в Америке. Мэдж согласилась напечатать эти письма, как только у нее появится свободная минута.
Оставшееся время мы провели с миссис Корнелиус, ее «красавчиком» и их друзьями, в основном известными личностями из мира кино. Миссис Корнелиус ревновала к Мэдж значительно меньше, чем к Эсме. Она доверительно сообщила, что считает Мэдж «приличной» и советует мне остаться с ней. Я заметил, что обручен с другой девушкой. Я не мог пообещать Мэдж ничего, кроме временных отношений. Вдобавок были и другие доступные молодые особы. Я выразил надежду, что как джентльмен не обману доверия юной девушки из Миссури. Хотя, заметил я, она даже не была девственницей, когда мы встретились.
— И она не одна такая! — решительно заявила миссис К.
Я так и не понял, о ком она говорила, о себе или о ком — то еще.
Пока мы находились в гостиной одни, я воспользовался случаем и спросил, удалось ли ей что — нибудь разузнать об Эсме. Все, что ей было известно, — Мейлемкаумпф, всячески старавшийся избегать внимания публики, в настоящее время с необычайным усердием охранял свою частную жизнь.
— Если это как — то связано с его женой, я не удивлюсь, Иван.
Я учел ее замечание. Пресса могла самым непристойным образом истолковать заботу Мейлемкаумпфа о моей возлюбленной. Теперь, узнав больше об этом человеке, я уже не подозревал, будто он собирался утолить низменные желания, уединившись с Эсме на каком — то удаленном ранчо. Я понял: Эсме, решив, что ее бросили, инстинктивно обратилась за помощью к местному, американскому джентльмену. Я сказал миссис Корнелиус, что жду, когда мне представится возможность все объяснить. Она выразила мнение, что нам обоим, вероятно, следует кое — что объяснить, но прежде, чем миссис Корнелиус успела развить мысль, к нам присоединился Бак Бухмейстер со своими шумными приятелями — инженерами, которые обсуждали декорации, только что возведенные для «Граустарка» Дж. М. Шенка [«Граустарк» (1925) — немая романтическая комедия Дмитрия Буховецкого, поставленная по одноименному роману Джорджа Барра Маккатчена. Исполнительный продюсер — Джозеф Майкл Шенк (урожденный Иосиф Михайлович Шейнкер, 1878–1961).].
Бухмейстер, как мне кажется, приложил руку и к режиссуре фильма, но под псевдонимом. В те времена люди довольно часто «подрабатывали» в конкурирующих студиях за дополнительную плату, чтобы помочь друзьям или добиться какой — то выгоды. Вполне резонно предположить, что в Голливуде только один человек из трех сохранял свое настоящее имя. Эту моду завели евреи, у которых, конечно, имелось множество поводов для того, чтобы следовать подобному обычаю, — многие таким образом ассимилировались в Америке. Не то чтобы эти евреи были неграмотны или необразованны. Я не могу ничего дурного сказать о лучших евреях. Они очень сильно помогают нашему обществу и зачастую приносят много добра. У меня есть только одна оговорка — нет ничего здорового или нормального в том, что раса, находящаяся в меньшинстве, сохраняющая традиции, многие из которых противоречат нашим устоям, управляет нашей культурой. Не удивительно, что в те годы в кино проникали некие чуждые идеи. Достаточно вспомнить «Врага», «Назови человека», «Тот, кто получает пощечины», «Дело Лены Смит» или «Мужчину, женщину и грех» [Перечислены образцы проблемного кино 1920‑х годов. «Враг» (1927) Фреда Нибло, «Назови человека» (1924) и «Тот, кто получает пощечины» (1924, по пьесе Леонида Андреева) Виктора Шёстрёма, «Дело Лены Смит» (1929) Джозефа фон Штернберга, «Мужчина, женщина и грех» (1927) Монты Белл и Джона Гилберта. Картины проникнуты мрачным настроением, а их герои совершают неоднозначные с точки зрения морали поступки.]; по большей части действие этих картин происходило за границей, а их содержание едва ли сочеталось с идеалами американского народа. Не то чтобы я выступал против Джинн Иглс — я восхищался ею во всех фильмах, — но я совсем не удивился, когда узнал о ее трагической смерти. В каждой роли, которую ей приходилось играть, скажем, в «Ревности» и «Письме», было что — то ненормальное [Джинн Иглс (1890–1929) — американская актриса. Достигла популярности на Бродвее, позже снялась в нескольких кинофильмах, в том числе «Мужчина, женщина и грех». В картинах «Ревность» и «Письмо» (обе 1929) героини Иглс лгут, изменяют мужьям и даже совершают убийство. После внезапной смерти Иглс в прессе витала информация о злоупотреблении актрисы алкоголем и героином.]. И неизбежно случилось так, что в сороковые годы огромное сердце Голливуда поразил коммунизм, и пришлось прижечь рану — это средство некоторые считали грубым и жестоким, даже чрезмерным, но многие из нас знали, что оно еще недостаточно радикально. Вот вам доказательство: коммунисты перебрались в другие страны, продолжив свою деятельность, а некоторые, вроде небезызвестного Кубрика [Стэнли Кубрик (1928–1999) — американский и британский кинорежиссер, фотограф и продюсер, один из самых влиятельных кинематографистов второй половины XX столетия. Фамилия прадеда Кубрика, Герша, в различных документах писалась как «Kubrik» или «Kubrike» вместо современного «Kubrick».], просто изменили имена, ни на миг не смутившись! И мы теперь видим результаты, день за днем, на Би — би — си и Ай — ти-ви [Ай — ти — ви (англ. Independent Television, ITV) — телевизионная корпорация Британии, первое коммерческое телевидение в стране.], которые превратились просто в перечисление всех язв, когда — либо существовавших на Земле. Я человек терпимый и спокойный, но порой я думаю, что был неправ. «Живи и дай жить другим» — это кредо оказалось ошибочным, особенно в дни моей голливудской славы.