Майор открыл альбом и развернул ко мне. Овальное окошко паспарту зияло пустотой.
Глава 7
— И как вы думаете, кому и зачем могла понадобиться фотография ваших предков? — слегка повысив голос, спросил Сотник.
Картинка, как Егор Романович вынимает снимок из альбома, возникла передо мной неожиданно четко. Вот он кладет его в карман спортивной куртки, выходит из спальни. Приближается к лестнице, задирает голову вверх. Я отчетливо вижу шевелящиеся губы, как будто он кому-то что-то кричит. Но слов не слышу — эти мои видения беззвучны, как немое кино. Но мне понятно, что в комнате в мансарде кто-то есть. Знать бы, из какого времени выплыла картинка… И второй вопрос — стоит ли обсуждать это с Сотником?
— Как с вами трудно, Ляна Шандоровна! Вы как будто в двух мирах одновременно пребываете. У вас даже лицо становится… неживым. Страшновато, знаете ли, наблюдать. Так что привиделось на сей раз?
— Фото из альбома взял Егор Романович. В этот момент в доме он был не один, наверху находился еще один человек, — нехотя ответила я.
— Имеется в виду мансарда?
— Да. Но когда это произошло, сказать не могу. Может быть, сегодня. Или же в течение этих двух месяцев… кто знает! Я так понимаю, фотография при обыске комнаты вам не попалась?
— Нет. Никаких фотографий не попалось, — вздохнул Сотник.
— Получается, унес ее опять же убийца, искать которого нужно среди тех, кто знал и Егора Романовича, и моих предков. Честно говоря, мне такие люди неизвестны.
«Можно поинтересоваться у Громова, хотя он в этом доме, кажется, поселился, лишь когда поступил на службу водителем к подполковнику Ларину. Так, по крайней мере, рассказывал сам. Да-да, это произошло после того, как он вернулся из армии, точно!» — вспомнила я давний разговор с Павлом Андреевичем, но мысли вслух озвучивать не спешила.
— Ваша мама должна бы помнить тех, кто обитал в поселке во времена ее детства и юности. — Сотник продолжал рассматривать фотографии в альбоме.
— Вовсе нет! Мне известно, что школьницей, да и студенткой, она серьезно занималась гимнастикой и лето проводила в спортивном лагере на той стороне Волги. Бабушка же одна сюда никогда не ездила.
— Почему?
— Вот уж не знаю. Вообще представить ее здесь не могу! — Я фыркнула. — Чтобы Софья Марковна — и без городских удобств… Очень сомнительно.
— Не жалуете вы свою родственницу, Ляна Шандоровна, — укоризненно покачал Сотник головой. — Веские причины имеются?
— Причина одна — взаимная нелюбовь. Она не любила меня, так как я — дочь цыгана, я ее — в ответ.
— То есть матушку вашу беспокоить расспросами о былом бесполезно.
— Да. Тем более что особой теплоты между мамой и бабушкой я тоже не наблюдала. Не думаю, что у них имелись темы для откровенного обсуждения. Софья Марковна была, хотя и плохо об умерших говорить не принято, холодным, равнодушным человеком. Я не представляю, как можно было ее любить. Сейчас я о мужчине — ведь дед женился на ней! Правда, он рано умер — еще до рождения моей мамы. Эта фотография, которая пропала, — единственная, где он есть.
— И, следуя логике, если ее из альбома, как вам привиделось… — он слегка запнулся, — забрал ваш постоялец, то он знал обоих. Смею предположить — довольно близко. И, возможно, кто-то из них был ему особенно дорог.
— Думаете, Софья Марковна? — признала я сразу его правоту.
— Допускаю — оба. То есть Егор Романович вполне мог быть другом обоих. Вот вам объяснение, что в трудный момент жизни он стремился туда, где когда-то был счастлив.
— Почему не к нам в городскую квартиру? Если он такой друг… близкий, должен бы знать адрес!
— Скорее всего, ему было известно, что ваша бабушка скончалась. Его притягивало само место. Знаете, как преступника тянет туда, где совершил преступление…
— Не знаю! — оборвала я его. — В одном уверена — Егор Романович искал уединения. Лучшего места для этого, поверьте, не найти.
— Давно это поняли? Поэтому и в полицию не сообщили?
— Да. Я не люблю вмешиваться в чужую личную жизнь!
— Ой, лукавите, Ляна Шандоровна! А как быть с теми, кому вы будущее вещаете?
— Послушайте, Сотник, — я разозлилась и повысила голос, — вы понятия не имеете о вещах, о которых пытаетесь судить. Я могу вмешаться, и не только карты разложить. Но только по просьбе самого человека, с его разрешения.
— Вот же вы… разошлись! Успокойтесь…
— А вы замечания свои при себе и держите. А то отправлю квакать… в камыши! Я же ведьма! — отрезала я, ничуть не жалея о сказанном.
— Хорошо-хорошо… Как часто вы здесь бывали за последние годы? Я так прикинул — в консерватории вы учились лет пять? Поступили сразу после школы? Хотя нет… по годам не сходится, — задумался он вдруг.
— Я ушла из школы после девятого класса, через два года поступила в музыкальное училище, — решила я ему помочь в расчетах.
— Почему только через два года? — живо перебил Сотник.
— По семейным обстоятельствам! — отговорилась я общей фразой. — В консерваторию я уехала учиться сразу после похорон отца. Вернулась окончательно через пять лет, приезжала сюда только летом. И скорее из любопытства — все меньше дачников становилось год от года. Конечно, оно понятно: цивилизации здесь нет, официально поселка не существует. Дорога постепенно зарастает, я сама нахожу съезд на нее с трудом. Да и то по ленточке, привязанной к ветке дерева. Летом, бывает, живу неделю-другую. Чаще с Татой Новицкой.
— Одним страшновато, наверное?
— Немного неуютно. Иногда кажется, в заброшенных домах кто-то обитает. Мы как-то года два назад с Павлом Андреевичем при дневном свете обошли все закрытые давно коттеджи — не нашли ни одной щели или оторванной доски. Все окна, двери заколочены, подвалы на замках. Дружно пришли к выводу, что в тот год на дачах мы с ним бывали одни. Стало грустно, мы оба помнили, как многолюдно было во времена моего раннего детства. Все восемнадцать коттеджей были заселены, детей куча на площадке, вечерами огни вдоль настила… А сейчас такая тоска вокруг! — вдруг расчувствовалась я.
— Давно общались с соседом? Это его дом на берегу? — Он подошел к кухонному окну. — Я правильно понял, в этом году Громова вы здесь не видели?
— Нет. Как ни приеду — закрыто. Возможно, мы бываем в разное время… Или же с его отцом совсем плохо, вырваться не может.
Я задумалась, вдруг вспомнив последнюю с ним встречу здесь, на даче, в начале прошлогоднего лета. Мы с Татой решили устроить себе отпуск и провести в доме не меньше недели — обе устали от потока людей: у меня прошла вереница мамочек, волнующихся за сдачу отпрысками ЕГЭ, Тата же в придачу к своим пациентам принимала больных захворавшей коллеги. Тишина ставшего практически диким места с первых минут подействовала на нас расслабляюще, и мы, наскоро разгрузив багажник, вынесли под ель два плетеных кресла и складной столик. Запустив в подвале генератор, я вернулась на кухню и поставила на электрическую плитку турку с водой. В этот момент и услышала голоса — Тата у дома была не одна. Тогда я даже обрадовалась, догадавшись сразу, что собеседником ее мог быть лишь Громов. Кофе я сварила на троих, но, спустившись с крыльца с подносом в руках, Павла Андреевича возле Таты не обнаружила. Тата, которую четверть часа назад я оставила в прекрасном расположении духа, выглядела недовольной. «Что случилось? Почему Громов ушел?» — спросила я, разливая кофе по чашкам. «Я думала, мы будем одни!» — резко ответила она и тут же завела разговор о моей матери — вот, мол, хорошо бы ее с Саней и Отто сюда вытащить на месяц-другой. Я даже рассмеялась, представив юнца пубертатного возраста, говорившего по-русски с акцентом, уныло сидящим на крыше дома и пытающимся подключить мобильную связь. Но меня не покидало чувство, что Тата ловко ушла от моего вопроса. С Громовым я столкнулась позже, на помосте у озера — он тоже пришел набрать воды. Пригласив его на ужин, я в ответ услышала отказ. Это было неожиданно, я считала наши отношения непринужденными и даже дружескими. «Без обид, Ляночка. К вам я бы с удовольствием, но Татьяна будет недовольна. И поверьте старику, у нее есть для этого основания», — ровно, без эмоций пояснил он. Все мои попытки расспросить Тату оканчивались ничем — та сразу меняла тему разговора. Я так до сих пор и не знаю, что скрывают эти двое.
Сотник, пока я была погружена в свои мысли, видимо, изучил весь альбом.
— Все фотографии, кажется, на местах, нет только одной. И это странно. Предположение, что он знал ваших дедов, перешло в уверенность. Просто он этот факт от вас почему-то скрыл. А пойдемте-ка на свежий воздух, Ляна Шандоровна. В доме осталась работа для экспертов. Но — завтра. — Он бросил взгляд на наручные часы. — Время к десяти, а следственные действия в ночное время, то есть после двадцати двух ноль-ноль, противозаконны, вы в курсе?
Я не ответила.
Сотник спустился к полицейской машине, я же задержалась на крыльце. Место, где лежало тело Егора Романовича, было ярко освещено фарами двух машин и переносным прожектором. Эксперт в белом защитном костюме, маске, бахилах и перчатках делал снимки с разного ракурса. Необъяснимую тревогу я почувствовала сразу, как только он, бросив на меня мимолетный взгляд, кивнул на кусок земли, огороженный булыжниками, который я именовала клумбой: каждую весну на этом месте кучкой расцветали нарциссы. Подойдя к перилам, я посмотрела вниз — отпечаток подошвы сандалии Тальникова был четко заметен на влажной после дневного дождя земле. Получается, моя попытка уничтожить все следы пребывания Захара возле дома не удалась. Эксперт что-то шепнул Сотнику. Чертыхнувшись, тот тут же повернулся ко мне.