Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Леонг отрешенно помолчал и с легким вздохом продолжил:

— Этот дом Чун взял у побежденного тайного общества Ги Хинь. Вас ведь интересует именно Ги Хинь? Второе, что он взял у них, — это Го Хок Тонг, виллу пяти удач. Чун отдал ее китайской школе. А здесь была крепость Ги Хиня, целый квартал. Чун оборудовал себе тут штаб-квартиру по имени Магазин воспоминаний о море — Хай Ги Чань. Произошло это все в том самом 1890 году, когда тайные общества были, как вы хорошо знаете, запрещены навсегда.

Он проводил меня к каменной скамье у фонтана, куда слабо долетал ветерок, поднятый вентилятором. Сел напротив, не сгибаясь.

— Значит, я нахожусь там, где был центр всего, что касалось Ги Хиня, — вежливым голосом сказала я и чуть приподняла с колен специально припасенный блокнотик с карандашом в золотой оправе.

Леонг посмотрел на эти предметы без всякого выражения, но как-то так, что продолжать маскарад (журналистка, этнограф) мне расхотелось.

Во тьме возникла фигура в пижаме. Нам принесли два стаканчика чая — теплого, несладкого, пахнущего лекарством: китайского. Время обязательных общих фраз подходило к концу.

Я, правда, поблагодарила его за то, что он отозвался на мою просьбу так быстро. А Леонг ответил странной фразой — он понимает: дело мое срочно и серьезно, но завтра встречаться было бы уж совсем неудобно, значит — лучше сегодня.

И вопросительно посмотрел на меня.

Я поняла, что пора говорить просто, четко и самое главное.

— Палочки для еды, которые используют для убийств, господин Леонг. Вот почему меня заинтересовала история Ги Хинь — это их давний боевой секрет, еще с конца восемнадцатого века.

Леонг набрал воздух в легкие и ответил без секунды размышления — видно, Ричард ему объяснил все, попросту и как есть.

— Я слышал об этой истории. Город волнуется. Секреты Ги Хинь? Они все здесь. Я вам скажу одну вещь, госпожа де Соза. Когда шла война тайных обществ, союз Ги Хинь — Белый флаг проиграл войну за территории в Пенанге Кхиань Теику и Красному флагу по одной простой причине. Хотя будущих победителей сначала было меньше, у них было лучшее оружие — нарезные винтовки, например — и больше денег. Палочками для еды войну бы никто не выиграл. Палочками мы едим. И только.

Я в ошеломлении молчала. Потом сделала большую глупость:

— И никто не знает сегодня хоть что-то об этом?

Я могла бы вместо этого прямо сказать: пойдите и приведите того, кто что-то знает, а сами уйдите. Но Леонг, видимо, был не из обидчивых. Вообще, манера китайца — не столько слушать слова, которые говорятся, сколько смотреть на лицо говорящего. Он хорошо понимал, что с пустяковыми вопросами я к нему бы не пришла, и поэтому имею право на одну ошибку.

— Мы весьма заинтересованы в успехе вашей газетной работы, госпожа де Соза, и поэтому я вам покажу, что стало с людьми, которые знали все секреты Ги Хиня. Если вы исследуете наше прошлое, то должны понять, о чем я.

И он двинул подбородком вниз, куда-то нам под ноги.

Я увидела в паре ярдов от своих ног бетонный круг, напоминавший крышку, закрывавший какую-то дыру в земле.

Мне стало очень плохо. Про это место рассказывали друг другу мы, дети, при этом оставаясь в полной уверенности, что такого места не могло и не может быть.

Не сплю ли я?

А Леонг, помолчав, начал заключительную часть разговора, как и положено — такую же легкую и ненапряженную, как вступительную:

— Я расскажу вам, госпожа де Соза, чем мы занимаемся. Активы тайного общества Кхиань Теик, как известно, были переведены в несколько открытых зарегистрированных обществ: По Хок Сеа, Хоккьен Конгси и другие. Создалось множество таких организаций в конце прошлого века. Деньги обществ пошли также на реконструкцию зданий и храмов — уже в нашем веке. Об этом было бы неплохо написать в очерке для газеты. Еще я бы назвал Общество взаимного усовершенствования, оно помогает бедным. У него своя театральная труппа, которая дает благотворительные концерты. Общество это зачитывало приветственный адрес на юбилей королевы Виктории, если вы помните, когда это было. Есть Китайская литературная ассоциация. Восемь лет назад открыто Общество яркости и новизны. Это образование, культура, спорт и музыка.

Я молчала, не сводя глаз со страшного, еле различимого сейчас в ночи бетонного круга среди плит двора. Манговое дерево не шевелило ни одним листочком.

Леонг встал со скамьи и начал провожать меня.

— Мы также заняты еще одной серьезной проблемой, — так же медленно выговаривал слова он, медленно продвигаясь по двору к выходу. — Опиум считается китайской болезнью. Но это не так.

Я вспомнила Тони и кивнула.

— У нас есть благотворительные программы для лечения опиумоманов, — размеренно говорил человек с женским лицом. — На Чулиа-стрит вы можете увидеть вывеску: Пенангская антиопиумная ассоциация. Вице-президент ее — знаменитый доктор У Льен Те. Он работает там с 1906 года, сейчас немолод.

Он остановился передо мной, женщина в пижаме появилась в некотором отдалении у него за спиной.

— Если вы когда-нибудь начнете решать вопрос, на какие виды благотворительности пожертвовать деньги, то настоятельно советую вам обратить внимание на этот вариант благородной деятельности, — сказал он на прощание.

Культура, спорт, музыка, опиум? «А как же сборы в джунглях и клятвы с надрезанием пальцев?» — могла бы спросить я. Но это было бы даже не глупо, а просто смешно — тем более с человеком, от которого Ричард не счел возможным скрывать про меня ничего. Включая мои способности жертвовать на благотворительность. Как и серьезность моей просьбы.

И все же, даже понимая, что вопросы мои серьезны, Леонг хотя и нашел самое невероятное время и место, чтобы принять меня, — но при этом не сказал ничего. Как это понять?

Удачливая шпионка не выходит, как собака с поджатым хвостом, от человека, поговорить с которым и не мечтала бы иная, менее удачливая шпионка. Такой провал — этого просто не может быть. По крайней мере со мной.

Однако же, после предельно вежливого прощания, я оказалась у закрытых ворот с рулем велосипеда в руках.

Улица была абсолютно пуста, на ней не было ни одного человека.

Из темноты в тусклый конус света вокруг фонарного столба ползли клубы дыма, пахнущего горящей газетой.

15. Ночь голодных духов

Оказаться в китайских кварталах Пенанга в такое время, как сейчас — в десять часов вечера, — обычно не только не проблема, а огромное удовольствие. Потому что именно к этому моменту здесь начинается вторая жизнь, ночная. Вот только «ночная жизнь» здесь не совсем та, что в хорошо знакомых мне городах, типа Лондона или… не хочется лишний раз произносить это название… Лос-Анжелеса.

Китайцы ночами работают, они и ранним вечером бы работали. Но с восьми до десяти вечера у многих — вечерняя языковая школа, где учат мандаринскому или, скажем, кантонскому диалекту, не считая английского. В то же время, то есть после заката, открывают двери (или садовые калитки) группы физического развития, в последнее время сосредотачивающиеся на боксе и джиу-джитсу. Как минимум этому развитию служит целлулоидный шарик для пинг-понга, мелькающий размытой белой дугой в свете электрических ламп, свисающих с ветвей какой-нибудь джакаранды.

А уже потом, по ночной прохладе, на вторых этажах домов вновь оживают длинные комнаты с рядами швейных машинок — вы слышите их стрекот снизу, с асфальта, и сквозь распахнутые жалюзи видите освещенные косые потолки, на которых мелькают тревожные тени от лопастей вентиляторов.

На самих же улицах оказывается к этому моменту толпа, которая идет к цехам, или столам, залам клановых ассоциаций — или оттуда. И вот эта толпа шумит, хохочет, теребит звоночки мороженщиков, быстро — стоя — ест что-то вкусное. Электричество или керосин освещает внутренности вновь оживших магазинчиков и заштукатуренные своды колонн перед входом. Созвездия света окружают тележки с едой и сковородками на огне, и время от времени к жадной тьме над головами улетают языки пламени и клубы золотого пара.

Собственно говоря, есть ощущение, что китайцы не спят вообще никогда. Но на самом деле китайские кварталы попросту живут посменно.

Поэтому душный молчащий мрак, в котором я оказалась, выйдя со странной встречи с человеком из клана Леонгов, меня поразил. Я свернула за первый же попавшийся угол — и там тоже увидела безлюдье, черноту, закрытые ставни, разве что иногда тусклые янтарные пятна света где-то над головой, под взмывающими в небо темно-серыми треугольниками крыш.

Постороннему человеку было бы никак не догадаться, что это — тот самый квартал, что сиял огнями и гудел голосами еще, возможно, вчера ночью. А сейчас я не узнавала улицу в собственном городе — только странные клочья обожженной бумаги вяло шевелились под ногами, как живые.

Я прибавила шагу, продолжая вести велосипед в поводу, — прежде чем сесть в седло, надо было сначала разобраться, куда ехать. Потому что… мне стыдно было в этом признаться даже самой себе… но в этом небольшом, в сущности, городе… который за час можно пройти пешком…

А ведь я, вроде бы, правильно все сделала — повернула из ворот направо, и метров через двести следовало пойти налево. Ничего не понимаю.

А, вот табличка — Карнарвон-стрит. На которой я не бывала, кажется, уже целую вечность, с детства. И каким же это образом я оказалась здесь, если мечтала попасть совсем в другое место, в любую точку, из которой на фоне черного неба виднеется белый, как грудь англичанки, купол мечети Капитана Клинга?

Здесь, на Карнарвон-стрит, еще теплилась какая-то жизнь — были открыты две лавки, на асфальте перед одной из них дымилась жаровня, и в ней тлели, с тем самым запахом горящей газеты, бумажные клочья.

Вот теперь я поняла, что это за клочья. Потому что оказалась на улице гробовщиков и поставщиков похоронных принадлежностей — что никак не улучшило моего несколько неуверенного настроения.

Я посмотрела секунду на быстро исчезающие на моих глазах бумажные домики, автомобили, банкноты с большим количеством нулей и надписью на английском «адская ассигнация».

Теряющийся во мраке дым уносил эти дары душам усопших родственников и друзей на тот свет — пусть они ни в чем не нуждаются там.

Я повернулась к лысому китайцу в дверном проеме, чтобы спросить, где Эспланада — в том конце улицы или в противоположном.

Для того чтобы окинуть взглядом мои белые юбку и блузку, ему потребовалась какая-то доля секунды. И почти так же быстро он захлопнул перед моим носом железную гармошку, запиравшую магазин, загремел замком.

Я не поверила своим глазам: он, кажется… меня боялся.

Я повернулась на каблуках и уже без удивления увидела, что вторая лавка за это время тоже успела закрыться, и даже свет в ней не горел.

Я осталась одна на замусоренном обгорелыми бумажками тротуаре.

Это было черт знает что.

Чтобы справиться с мелкой дрожью, я начала на ходу сочинять абзацы из своего очерка:

«Каждый выросший на острове Пенанг ребенок хоть раз слышал жуткие истории о скрытом от посторонних глаз дворике где-то в лабиринтах китайских кварталов. Дворике с колодцем, в котором давно уже никто не берет воду.

Там, в этом легендарном месте, расположен Зал героев — основанный в 1890-м храм предков лидеров общества Ги Хинь, со множеством их мемориальных табличек. На них — фамильные иероглифы тех, кто был убит в войнах за пенангские улицы, за Ларут. На втором этаже, сзади стены с табличками — Зал ветеранов, место сбора ассоциации старых членов Ги Хинь. Состояли в нем рабочие, по большей части плантационные, или металлисты, и еще рыбаки.

Ги Хинь, как считается, выросло из „Красной лиги“ в Китае — этим именем называется одна из первых, изначальных триад. Но после нескольких катастрофических войн проигравшие — Ги Хинь с ее союзником Белым флагом — как бы сгинули.

Без следа? Так не бывает. Накануне запрета тайных обществ Кхиань Теик захватила последнюю базу Ги Хинь на Черч-стрит, сохранив там, впрочем, в неприкосновенности поминальные таблички.

Сохранилось и кое-что другое. Старинный колодец, куда сначала люди из Ги Хинь сбрасывали свои жертвы — из общества Туа Пек Конг и других, — а потом уже победители бросали туда последних из Ги Хинь. Далее же старый колодец навсегда закрыли круглой бетонной крышкой. Одни знают об этом все, другие не знают ничего, но ни тем ни другим не придет в голову открывать эту крышку, под которой лежат последние тайны Ги Хинь.

Вот только — последние ли?..»

Тут я остановилась — какой-то получался не самый лучший абзац для этой странно вымершей улицы. Длинной такой улицы, один конец которой вывел бы меня куда надо, а другой…

Надо решиться, подумала я, — вскочить в седло и нестись. Куда-то же я в итоге попаду — или в сторону Прангин-роуд, на окраину, и тогда все очень плохо, или как раз наоборот — к пустынной, но совсем не страшной Эспланаде, рядом с которой работают еще отели и кабаре, включая мое собственное.

Мысль о кабаре меня почти успокоила. Я даже начала, дрожащим голосом, напевать:

— Ее звали Кити из Канзас-сити…

И разом замолчала. Потому что где-то сзади, за углом, послышались неторопливые, даже ленивые шаги. Как будто кто-то не спеша шел за мной, наблюдая из отдаления.

И ведь я почти уже знала, где нахожусь. Вот сейчас в какой-то щели между домами я увижу даже не храм, а маленький алтарь, где под черепичным навесом сидит очень странный фарфоровый персонаж — некто Мастер Чэнь. Как мне объяснили когда-то — предок небольшого клана Чэней из Гуанчжоу. Странным он был из-за совсем уж средневековой одежды, и особенно — из-за не очень китайского лица с острой, торчащей вперед бородкой. Что за историю скрывает эта статуя? Знают ли эту историю отпрыски клана, переселившиеся в прошлом веке сюда, к южным морям?

Статуя Мастера Чэня была на месте, но закрыта металлической гармошкой, хотя красная точка одной из курительных палочек еще теплилась в темноте. А рядом с ней в жаровне дымились обрывки бумаги. Что послали ему потомки туда, где его душа обитает сейчас? Может быть, автомобиль? Пользуется ли он им там, где он сейчас, нравятся ли ему рессоры и подвеска, или ему для этого надо в очередном перерождении вернуться на землю?

Шаркающие шаги за углом прозвучали отчетливо. Как минимум две пары ног.

Как же глупо оказаться трупом на непонятно почему опустевшей улице. Глупо — и еще, наверное, очень плохи эти несколько последних секунд, когда уже все ясно, и Белое видение не поможет.

Объяснить им, что меня нельзя убивать, потому что я британский агент, и у меня несколько миллионов в Америке?

Нет. Сейчас я сажусь в седло. На одного я направлю велосипед, так, чтобы он споткнулся и наткнулся на второго. После этого еду вперед, куда угодно, с диким криком, или бегу — тоже с криком.

Изо всех сил нажимая на педали, я выехала из-за угла — Карнарвон-стрит, Чулия-стрит, какие-то глухие переулки, и вот наискосок на той стороне улицы — знакомые скаты низкой, тяжелой крыши, днем — с лиловатым оттенком вишни. Крыши храма Богини милосердия Гуань-инь.

На площади перед ней, и вообще вокруг, ни души.

Две фигуры появились из-за угла — обе на велосипедах.

— Теперь вы знаете дорогу и можете продолжать путь в безопасности, — с запинкой, но довольно правильно выговорил один. — Голодные духи вас не тронут. И никто другой.

Я растянула рот в любезной улыбке. Проклятая китайская вежливость — люди Леонга шли за мной чуть поодаль, чтобы меня не обеспокоить.

А заодно нашлась и разгадка вымершим улицам. Голодные духи, конечно же!

Помахав ладошкой своим провожатым, я двинулась к Эспланаде, на ходу сочиняя очередной абзац очерка:

«Есть одна ночь в году, когда все китайцы попросту боятся. Это ночь, когда души усопших выходят в мир живых, голодные — до чего? Кто знает? Наверное, до радостей жизни, которую они оставили. Выходят и разгуливают по опустевшим улицам города.

И тогда китайцы в храмах и у домашних алтарей жгут приношения неспокойным душам — специально для этих целей печатаемые якобы деньги, бумажные особняки, одежду, еду: этакий почтовый перевод на тот свет.

А после этого сидят тихо дома и не выходят на улицу.

Белый цвет стал своего рода тропической униформой европейца в колониях, так же как и пробковый шлем-тупи от солнца. Более того, многие европеизированные китайцы тоже полюбили белые костюмы. Но попробуйте в чем-то белом пройти или, скажем, проехать на велосипеде мимо китайца в Ночь голодных духов. Он сразу вспомнит, что белый — цвет покойников, траура, смерти. Он шарахнется от вас в ужасе, думая, что вы — дух.

Первый фестиваль голодных духов в Джорджтауне состоялся у храма Гуань-инь еще в 1796 году. Богиня милосердия, бодисатва, достигшая нирваны, но оставшаяся на земле, чтобы спасти тех, кто не убежал от мира страданий, считается отличным посредником для коммуникаций с потусторонним миром. Храм этот знаменит также маленькой, задрапированной в парчу темноликой статуей второй Богини милосердия — Ма Чор По, защитницы мореплавателей. А это очень важный персонаж в нашем приморском городе.

Тут, у храма, в уложенном гранитом дворике, голодным духам, после „их“ ночи, предложат спектакль марионеток и настоящую китайскую оперу.

Но есть особые храмы, где ритуальный огонь раздувают совсем в другое время — на 14-ю ночь первого лунного месяца, в полночь. Это делается для умиротворения душ погибших в войнах тайных обществ.

Успокаивают ли эти жертвы голодных духов? Или духи все же возвращаются в наш мир, чтобы отомстить обидчикам или рассказать какие-то секреты, опасные для живых?»

Последние строки — новый вызов невидимому противнику, снабженный моей растиражированной подписью, — я сочиняла, уже въезжая по совершенно пустому темному шоссе на милую Келавай-роуд.


…Дневной концерт в Таун-холле я, конечно, слушала плохо. Кажется, то был Шуберт, на радость сидящим прямо и не шевелясь китайцам в жестких воротничках, а потом какие-то песенки — в утешение компании юных англичан, в неглаженых брюках, положивших ноги на невысокие спинки передних кресел.

Выглядела я, конечно, неплохо — особенно со скидкой на вчерашние переживания. В резной раме зеркала на лестнице по пути в концертный зал я с неискренним равнодушием взглянула на юную леди с экзотически темноватой кожей, оттененной очень яркой губной помадой. Не то чтобы очень красивой, но… На этой леди хорошо смотрится строгий голубоватый матросский костюм и длинный невесомый шарф на горло, спадающий сзади ниже талии. Да, да, я бываю очень мила, особенно благодаря чуть выпяченной нижней губе. А нос любопытной птицы… был бы просто великолепен, если бы еще эта птица не потратила вчера зря мощную дозу этого самого любопытства.

Как же это могло все-таки произойти — след казался таким отчетливым, и вдруг на моем пути выросла стена.

Причем стена необъяснимая. Теперь-то я понимала, что Леонг принял меня в один из самых серьезных для китайца священных дней — причем принял немедленно. Что было практически невероятно. Либо — служило сигналом, что дело, которым я занята, для него очень, очень важно.

Кстати, где-то в разговоре мелькнула некая фраза, которая может кому-то показаться несущественной… да, «мы весьма заинтересованы в успехе вашей газетной работы». Ведь он же это сказал!