Она поймала себя на том, что улыбается, когда достала платье для прогулок из шелковой тафты лимонно-желтого цвета. Приятно будет носить красивые платья, подумала она. До этих пор она мало интересовалась своей одеждой, но здесь у нее был полный гардероб, который предстоит изучить.
— Я прикажу принести вам воду, — сказала миссис Брэдли, распаковав ее чемоданчик. — А потом мы оставим вас, чтобы вы отдохнули. Мы здесь в деревне обедаем обычно позже, но когда кухарка узнает, что приехал милорд, она постарается не слишком затягивать с обедом. Я к вам пришлю девушку через два часа, и она поможет вам одеться.
Верити решила, что отдохнуть перед обедом не помешает. Воскрешение оказалось весьма утомительным, да и дорога была длинной, но она должна быть в наилучшей форме, если собирается пикироваться с Хоксуэллом за столом.
Хоксуэлл постучал в дверь. Ему не ответили, и он вошел.
Небольшая гостиная была пуста. Из гардеробной тоже не доносилось ни звука. Он вошел в спальню. В ней царил полумрак, потому что шторы были задернуты.
Верити спала на кровати в сорочке и чулках. Ей, видимо, снилось что-то неприятное, потому что по ее лицу пробежала тень. Она лежала на боку, подтянув колени, и от этого сорочка немного задралась, так что обнажилось бедро.
Прелестный изгиб этого бедра заворожил его. Еще день, и он поддастся желанию лечь рядом, чтобы ласкать это мягкое грациозное тело. А сегодня он воздержится.
Он положил на кровать возле подушки небольшую коробочку и открыл ее. На синем бархате лежало жемчужное ожерелье.
За эти два года он несколько раз был на грани того, чтобы продать жемчуг, хотя это была семейная реликвия. Согласно легенде, два века назад графиня Хоксуэлл получила его от своего любовника, принадлежавшего к королевской семье. Эти жемчуга были бесценны, и вырученные за них деньги могли бы надолго отложить упадок его поместья.
Хоксуэлл был совершенно уверен, что его руку удержала не сентиментальность. Он скорее сомневался, принадлежат ли они все еще ему и имеет ли он право их продать. В конце концов ожерелье стало его свадебным подарком Верити.
Он посмотрел на записку, которую написал, но передумал оставлять ее и тихо вышел.
Поворачиваясь, Верити задела рукой что-то твердое и проснулась. Она открыла глаза и поднялась на локте, чтобы понять, что это было.
На кровати лежал изящный деревянный футляр, выложенный синим бархатом. Из него на постель выскользнули нитки небольших белых бусин.
Жемчуг.
Два года назад, когда она одевалась к свадьбе, его принес какой-то слуга. Нэнси пришла в восторг от красоты и стоимости ожерелья и настаивала на том, чтобы Верити надела его на свадебную церемонию. И она послушалась, точно так же, как она делала все, что от нее требовали в тот день. Но ни красота жемчуга, ни его безусловная ценность как раритета не изменили ее мрачного настроения и не сделали ее более счастливой.
Она сняла ожерелье перед свадебным завтраком, опасаясь, что какая-нибудь нитка может разорваться. Самым ярким воспоминанием того дня было появление Нэнси в тот момент, когда Верити положила ожерелье на туалетный столик.
«Я должна тебе кое-что сказать». Этими словами Нэнси начала разговор, вызвавший у Верити приступ ярости и решимость бежать.
Она взяла ожерелье в руки. Ни один слуга не оставил бы его так, на кровати. Значит, Хоксуэлл был у нее.
Он вернул ей свой свадебный подарок. Пусть он будет у нее, будто она никогда не покидала его дом. Он хочет, чтобы она надела жемчуг сегодня вечером. Если она этого не сделает, он будет оскорблен.
Она пропустила жемчужины сквозь пальцы — легкие, гладкие, роскошные, идеальной формы. Они, верно, стоят целое состояние.
Она доставит себе удовольствие и насладится их красотой один вечер. Но они ей не принадлежат, и она не может оставить их себе.
Когда Верити вошла в столовую, Хоксуэлл не мог отвести от нее глаз.
В последние дни он ни разу не видел ее ни в чем, кроме самых простых платьев. Но даже воспоминание о свадебном платье померкло перед ее нарядом.
Шелк необычного коричневато-розового цвета облегал ее тонкую фигуру. Кружева, украшавшие рукава, подол и глубокое декольте, оттеняли, по контрасту, необычный цвет платья и придавали ему необыкновенную свежесть и элегантность.
На плечи была накинута роскошная шаль в тех же тонах, что и платье. Элегантность наряда подчеркивало жемчужное ожерелье, облегавшее шею и придававшее особую прелесть ее характерному, будто в немом вопросе, повороту головы.
Она заметила, что он бросил взгляд на жемчуг, и непроизвольно дотронулась до ожерелья. По ее взгляду он понял, что она оценила не только само ожерелье, но и то, как оно появилось на ее кровати.
— Вечер теплый, и я решил, что мы будем обедать на террасе, — сказал он.
— Мне это тоже доставит удовольствие.
А о нем и говорить нечего. Невыносимые формальности, связанные с ее новым статусом, могут подождать. Им совершенно необязательно обедать за столом, за которым могут уместиться не менее сорока человек.
Они вышли на террасу, где уже был накрыт стол. Пламя свечей, слегка колеблемое ветерком, отражалось в тонком фарфоре и столовом серебре. Миссис Брэдли и кухарка, по-видимому, решили, что возвращение графини следует отпраздновать, поэтому подаваемые блюда были более изысканными, чем обычно.
Верити посмотрела в сад, где уже сгущались сумерки.
— Мне он запомнился гораздо более обширным, — сказала она.
— Его дальняя часть с поразительной быстротой заросла травой, сорняками и молодыми деревцами. Вид весьма неприглядный. Но таково было решение садовника после того, как почти весь его штат пришлось уволить.
— Должно быть, дорого поддерживать в порядке такой большой сад.
— Когда это необходимо, можно отказаться от красивых видов. Я понял, как мало они существенны.
— Но дальнюю часть сада можно восстановить. Или, наоборот, можно позволить ему зарасти еще больше, и тогда через пару лет он будет выглядеть естественно и не будет оскорблять ваш взгляд.
Слуга подлил ей вина, и она поднесла бокал к губам. Последний свет дня померк, и при свечах ее рот казался совсем темным. Темным и зовущим.
— В этом саду мало больших деревьев, — сказал он. — Освещение хорошее круглый год. Возможно, вместо того чтобы восстанавливать цветочные клумбы или позволить природе сделать свое дело, лучше построить в той части оранжерею.
— Это потребует большой работы, если вы уволили…
— Нехватка слуг скоро перестанет быть проблемой.
— В таком случае оранжерея окажется очень полезной. В доме круглый год будут цветы. Если вы собираетесь проводить здесь большую часть года, не помешал бы и парник. Там можно было бы выращивать экзотические фрукты к вашему столу.
— Какого, по вашему мнению, размера они должны быть?
Они начали обсуждать размеры оранжерей и парников и их типы. Растения были ее любимой темой, и разговор явно ее воодушевил. Она даже смеялась, чего он никак не ожидал. Она не заметила, как, едва закончился обед, исчезли слуги, оставив хозяев наедине.
— Я не думаю, что наш старый садовник большой специалист по выращиванию растений в оранжереях, — сказал он. — Если мы построим оранжерею, вам придется обучить его. Если хотите, это будут ваши владения.
Ее голубые глаза казались почти черными. По их взгляду он понял, что она сначала колебалась, а потом — удивилась: ведь они обсуждают не только его дом, но их общий.
— В лондонском доме тоже есть место для оранжереи, так что вы сможете проводить свои эксперименты независимо от того, где будете жить.
Она внимательно на него посмотрела. Потом перевела взгляд на пламя свечей, на сад, на каменную ограду террасы. Ей, наверное, казалось, что, если она переключит свое внимание, то сможет не думать о неизбежном.
— Я бы предпочла продолжить их в «Редчайших цветах» до тех пор, пока не уладятся наши с вами дела.
— Нет.
— Тогда позвольте мне остаться с Одрианной. Вы сказали, что карета лорда Себастьяна завтра утром возвращается в Эссекс. Умоляю позволить мне туда уехать.
— Нет.
Она не стала спрашивать почему. Ответ был в его взгляде. Она понимала всю интимность обстановки и чувствовала витавшее в воздухе состояние ожидания.
— А если я поеду куда-нибудь без вашего согласия?
— Поскольку я ваш муж, вам нужно не мое согласие, а мое разрешение.
— Вы знаете, что для меня это неприемлемо.
— Вы заставляете меня быть с вами более грубым, чем мне хотелось бы или чем это необходимо. — Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. — Этот брак состоялся, и настало время начинать его осуществлять.
Она осторожно высвободила руку и встала. Он сделал то же самое, и не только потому, что это предписывал этикет, но и из уважения. Верити была не очень высокого роста, и можно было предположить, что она не обладает большой силой. Однако она доказала, что в своем странном желании весьма решительна и настойчива.
Склонив голову набок, она посмотрела ему прямо в лицо.
— И когда вы намерены осуществить этот брак?
— Скоро.
— Полагаю, что вы по крайней мере заранее предупредите меня об этом?
Протянув руку, он дотронулся до жемчужного ожерелья.
— Я уже это сделал.
Он медленно провел пальцами по поверхности жемчуга, а потом по коже под ожерельем.
Она закрыла глаза. Она была слишком неискушенной, чтобы понять, что выдала себя подобной реакцией.
— А если… — Она облизала губы, даже не подозревая каким призывным выглядело это движение языка. — А если я откажусь?
Хоксуэлл еще не решил, как скоро все произойдет, но будь он проклят, если даст ей время открыть этот фронт в их маленькой войне.
Не прошло и нескольких секунд, как «скоро» превратилось в «очень скоро», а «очень скоро» — в «сейчас».
Глава 12
Он не ответил на ее вопрос, а просто стоял — слишком близко, — и можно было подумать, что все его внимание сосредоточено на этом медленном движении пальцев под ожерельем.
Она напряглась. Было что-то коварное в том, как такое легкое прикосновение может вызывать такой трепет и быть настолько приятным, что ни о чем другом уже невозможно было думать.
Кроме него, конечно. Одна его близость уже была шокирующе интимна, и она реагировала на нее так, словно у нее не было выбора. Ее даже передернуло.
Непреодолимое желание внезапно подавило все разумные причины, по которым она вообще не должна была позволять ему прикасаться к ней.
Ей все же удалось отступить — подальше от него и его прикосновений. Страх на время взял верх.
Но он последовал за ней — шаг за шагом. Он не угрожал ей, а просто был так близко, что его мужская сила завораживала ее.
За спиной оказалась каменная ограда террасы, и отступать стало некуда.
Она положила ладонь ему на грудь, но не для того, чтобы прикоснуться к нему, а чтобы удержать его на расстоянии. Она надеялась, что он поймет это именно так.
Ей показалось, что он улыбается. Он накрыл своей ладонью ее руку и еще крепче прижал ее, так что она почувствовала тепло его тела и то, как бьется его сердце.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал сначала тыльную сторону, а потом — ладонь. Поцелуи были легкие, но пылкие, таившие в себе опасность, уверенные в своей способности волновать кровь.
Он был уже совсем близко, хотя их тела пока не соприкасались. Но в его глазах она прочла страсть и нетерпение и поняла, что сегодня ночью ей придется навсегда распрощаться с надеждами на свободу.
Она попыталась вызвать в памяти воспоминания о Майкле, чтобы использовать свою вину за его судьбу в качестве щита. Но лицо Майкла было просто призраком, а его поцелуи — обычной детской шалостью. Попытки найти какое-либо другое убежище, чтобы остановить Хоксуэлла словами или действиями, не увенчались успехом. Он продолжал ее целовать до тех пор, пока у нее не пошла кругом голова и из нее не вылетели все ее так хорошо обдуманные планы.
Эти поцелуи были предназначены для того, чтобы затуманить, заманить в ловушку, ошеломить. Их нельзя было избежать. Ей оставалось лишь подчиниться натиску его губ — сначала довольно нежному, потом более настойчивому и, наконец, такому страстному, что ей стало почти невозможно дышать.
— Слуги, — только и смогла выдохнуть она, когда поцелуи вдруг прервались.
— Все давно разошлись по своим комнатам. Они хорошенько подумают, прежде чем попасться мне на глаза или подслушивать.
Он опять поцеловал ее, да так нежно, что она подумала, что неправильно истолковала его намерения. Однако он обнял ее, и сомнения рассеялись.
— Я не хочу… — пролепетала она, но он провел рукой по ее груди, и протест оказался невысказанным.
— Вы не хотите этого? — спросил он и начал осыпать поцелуями ее шею, плечи, уши. Его рука обхватила одну грудь, а большой палец надавил на вспухший сосок. — Вы уверены? Или вы опять лжете самой себе? Вам не кажется, что на сегодня лжи было и так более чем достаточно?
Она попыталась — в который раз — облечь свои мысли в слова, чтобы не случилось того, что неизбежно свяжет их навсегда, но ее затуманенный ум подсказывал ей, что независимо от того, какие она сумеет найти слова, победы не будет. Ни сейчас, ни после. Ее план безнадежно провалился, и ей никогда не удастся разорвать эту связь. Так что лучше уступить наслаждению и почувствовать себя по-настоящему живой и желанной.
Он обнял ее и крепко прижал к себе, так что спасательный трос ее благих намерений окончательно лопнул.
Не надо больше лгать. Не надо притворяться, что ей не хочется большего. Прикосновение к груди уже ее не удовлетворяло, хотя и сводило с ума. Близость их тел уже казалась недостаточной. Она видела его словно в тумане. Потом он сам стал туманом, и она утонула в нем.
Он посадил ее на каменную ограду террасы и, поддерживая одной рукой спину, начал расстегивать платье. Когда он спустил платье и сорочку с плеч, из ее горла вырвался стон. В лунном свете стали видны белоснежные груди с торчащими твердыми сосками.
Она уже была готова умолять. Затаив дыхание от предвкушения, она следила за его пальцами. Сладкая мука наполнила все ее существо, не позволяя думать ни о чем, кроме того, чтобы наслаждение длилось бесконечно.
Он наклонил голову, и его язык заскользил по ее телу. Ощущение было таким сладостным, что она прижала к себе его голову, желая продлить его. Ласки спускались все ниже по животу, и она непроизвольно раздвинула ноги. А когда его губы — уверенно и требовательно — коснулись теплых влажных лепестков ее женского существа, ее пронзили такие сильные приступы наслаждения, что у нее закружилась голова, а из груди вырвался мучительный стон.
Сильные руки уже куда-то ее несли. Терраса и стены дома исчезли, но ночь и звезды остались. Воздух был наполнен ароматом фуксий и анютиных глазок, а влажные бархатистые лепестки прилипали к ее спине, груди и рукам.
Он снял с нее платье и сорочку. Ее белая кожа и жемчужное ожерелье светились в темноте. Развязав галстук и скинув сюртук, он опустился рядом. Взгляд его синих глаз завораживал ее, а тело дрожало в предвкушении неземного наслаждения.
Он доставил ей это наслаждение. Он знал, как это делается. Слишком хорошо знал. Она стонала и вскрикивала, не умея сдерживаться, а когда его руки снова добрались до горячего и влажного места у нее между ног, она пришла в экстаз.
Он контролировал себя, а у нее больше не было выбора. Ее тело уже ни в чем не могло себе отказать и лишь обрадовалось, когда он лег на нее, хотя ее удивило, что она почувствовала себя такой беспомощной под тяжестью его тела. Он раздвинул ее ноги и вошел в нее, заполняя собой медленно, но неотвратимо. Туман близости стал густым и тяжелым и наконец пролился дождем, затопившим все ее существо.
Ее тело все еще жаждало продолжения, хотя нестерпимая боль и шок заставили очнуться. Открыв глаза, она увидела над собой его темную фигуру. Он продолжал двигаться, и она вдруг почувствовала, что ее собственное желание требует удовлетворения.
Она поддалась этому желанию, хотя ей и было больно. Но напряжение все нарастало и нарастало, пока не достигло вершины, после которой неожиданно наступили тишина и покой. Стали видны звезды в небе и цветы вокруг них и слышно его глубокое дыхание.
* * *
— Нам надо идти.
Его голос был ровным и спокойным. Слишком реальным.
— Иди. Я пока не хочу.
Она смотрела на звезды, вдыхала аромат цветов и постепенно приходила в себя. И это последнее давалось ей с трудом. Он только что доказал, что она никогда больше не будет полностью такой, какой была.
«Настало время осуществить наш брак» — так он сказал и… сделал. А она ему это позволила. И даже не слишком противилась. Во всяком случае, недостаточно. Замуж она, возможно, вышла не по своей воле, но сегодня ночью явно не возражала. Он знал, что она этого не хочет, но сумел соблазнить ее и сделать так, что она захотела.
Сегодня она предала не только себя, но и своего отца, свой дом и людей, которые так много значили в ее жизни. Однако мысль о последствиях этого импульсивного акта все еще была где-то на периферии сознания. Пока она чувствовала только апатию и расслабленность.
Очень скоро она поймет всю полноту своего поражения. Может, завтра или еще раньше. Той жизни, о которой она мечтала, у нее уже не будет.
Он встал и начал одеваться.
— Здесь сыро. Ты можешь простудиться. Вставай. — Он протянул ей руку.
Она схватила свою одежду, прижала к себе и встала. Собственная нагота казалась ей глупой и скандальной. Она постаралась быстро просунуть руки в рукава сорочки и платья. Он повернул ее к себе спиной и застегнул крючки. Потом, взяв за руку, повел ее обратно к террасе. Она бросила взгляд на окна. Неужели слуги действительно разошлись по своим комнатам? Но они наверняка догадывались, что происходит, даже если ушли. Ведь ее не было два года. Их хозяин должен был взять то, что ему полагалось по закону.
Она была рада, что он молчал. Да и что он мог сказать? Однако к тому моменту, как они подошли к дверям ее комнаты, она начала злиться, потому что шок стал проходить.
Наклонившись, он поцеловал ее в щеку, и она не отстранилась.
— Я считаю, что сегодня ночью вы были не слишком честны, — сказала она, чтобы он не подумал, будто она не понимает, что произошло и почему.
— В этом виноват жемчуг. Он выглядел так соблазнительно на твоей белой коже, Верити, что я потерял голову.
Он снова ее поцеловал, и они разошлись по своим комнатам.
Значит, виноват жемчуг. Какая чушь.
Хоксуэлл проспал почти до полудня и проснулся в отличном расположении духа. Он приказал приготовить ему ванну и лежал в воде, пока она не остыла, потом оделся и спустился вниз. За завтраком он выслушал от дворецкого все деревенские новости, одновременно размышляя о том, что скажет Верити, когда увидит ее.
Он не считал необходимым извиняться. В конце концов, она его жена. Но он был с ней не так осторожен, как намеревался, и это было странно.
Обычно в таких случаях он хвалил себя за то, что не терял над собой контроль. Но сегодня ночью… Будь он проклят, если помнит какие-либо детали.
Он подозревал, что накал страстей, которые он испытал, свидетельствовал о том, что он не был осторожен. У него не было опыта близости с девственницами, но он отлично понимал, что с ними надо вести себя совсем не так, как с опытными женщинами.