— Боже упаси.
Из-за дождя стемнело рано, так что обед закончился при свечах. Верити встала.
— Я пойду в свою комнату и под шум дождя почитаю какую-нибудь интересную книжку.
Он остановил ее, взяв за руку, и оглядел всю, с головы до ног — светлое вечернее платье и венецианскую шаль, белую шею без украшений (жемчуг она больше ни разу не надевала). Наконец его взгляд остановился на ее лице.
— Верити, в твоей гардеробной есть вторая дверь. Она ведет в узкий коридор. Ты заметила ее?
— Да, это очень странный коридорчик. Непонятно, куда он ведет, но там есть окно, из которого открывается красивый вид.
— Этот коридорчик играет важную роль. Он соединяет наши апартаменты.
Она на минуту задумалась, прикидывая расстояние между их комнатами. Ей казалось, что они отстоят гораздо дальше друг от друга.
— Верити, я хотел бы быть уверенным в том, что сегодня ночью дверь с твоей стороны будет открыта.
— Да, конечно.
Она не удивилась. Она не знала, как часто случаются такие вещи, но была уверена, что это произойдет очень скоро.
Он поцеловал ей руку и отпустил. А она поднялась наверх готовиться к еще одной упоительной ночи.
Он ожидал, что дверь будет открыта, но когда дело касалось Верити, никогда нельзя было быть уверенным. Но ручка повернулась легко…
В последние дни она вела себя как-то странно. Внешне она стала сдержанней, словно признав свой новый статус — статус графини. И теперь она репетировала то, чему ее когда-то учили. Она прекрасно вела себя во время визитов соседей и даже позволила себе быть немного дерзкой с тетей Джулией. К сожалению, с ним она держалась отстраненно.
Уже шесть дней он мучился от неудовлетворенного желания. За столом она сидела, выпрямив спину и пользуясь приборами строго по этикету, а ему все ее движения казались эротичными.
Теперь, войдя в темную спальню, он постарался вспомнить, как расположена мебель, и немного подождал, чтобы глаза привыкли к темноте. Однако спальня оставалась темной. Он подумал, что она, возможно, все спланировала и расставила на его пути стулья, чтобы он споткнулся. Неужели она задумала такую глупую месть? Эта мысль его позабавила, но он все же вернулся в свою комнату и взял небольшую лампу.
Никаких ловушек не было. Верити лежала в постели, накрывшись простыней до подбородка.
Он напомнил себе, что цель сегодняшней ночи — доставить ей наслаждение. Он должен загладить свою вину. Жена она ему или нет, имеет он на нее права или нет, опыт подсказывал ему, что она не должна думать об этом как о болезненной и неприятной обязанности.
Она была почти тенью под этой простыней. Глаза закрыты, густые ресницы подрагивали. Он поставил лампу на дальний столик, снял халат и подошел к кровати.
Она вдруг широко открыла глаза. Оказывается, она за ним наблюдала из-под полуопущенных ресниц. Она его изучала. От девственности ее отделяло всего шесть дней, а она рассматривала его наготу с откровенным любопытством опытной куртизанки.
Он скользнул под простыню, протянул руку и снова удивился.
— Ты уже раздета.
— Так же как ты.
— Да, но…
— Предполагалось, что я буду ждать тебя в вечернем платье? Или в пеньюаре? Мне никто ничего не объяснил. В последний раз ты разорвал мое любимое платье. Моя горничная его починила, но оно уже никогда не будет таким, как прежде. Прости, если сделала ошибку, но я решила спасти свой гардероб от твоего нетерпения.
— Я одобряю твое решение. — Он притянул ее к себе. — На этот раз не будет никакого нетерпения. А боль женщины чувствуют только в первый раз. Сегодня ночью ты узнаешь, что такое наслаждение, Верити. Обещаю.
Тепло. Сила. Слияние тел. И пугающая интимность.
Она пыталась скрыть свое смятение, когда к ней прикоснулось его обнаженное тело, словно не ожидала, что ее собственная нагота предполагает…
Для нее все было по-другому с первого же поцелуя. Никакого, даже слабого, протеста. Ни попыток как-то собраться. Ни борьбы. Она приняла то, что должно было быть, в ту минуту, когда отпустила горничную, скинула свою любимую ночную рубашку и забралась в постель.
Но он не торопился. Он соблазнял ее долгими поцелуями. Его руки ласкали ее так умело, что ее тело полностью покорилось неизбежному.
Простыня сползла с их тел и упала на пол, обнажив обоих. Неловкость окончательно пропала под напором его ласк. Она даже следила за тем, как его рука скользит по ее груди, плечам, животу, вызывая трепет от предчувствия того, что должно произойти.
Она больше не сопротивлялась своему погружению в чувственные наслаждения. Для этого уже не было причин. Она отдавалась ему с облегчением и покорностью. Вожделение на время затмило обычное чувство вины. Потом она, возможно, будет себя корить за то, что предала свои мечты, отцовское наследство, даже саму свою жизнь, уступив этому человеку. Может быть, вспомнит Майкла и его неуверенную улыбку и станет опять беспокоиться о его несчастной судьбе.
А пока она закрыла глаза и отдалась восхитительным ощущениям. Хоксуэлл начал пощипывать один из набухших сосков. Потом наклонил голову и взял в рот другой. Она вцепилась ему в плечи и выгнула спину, словно ее тело просило о большем.
А его рука — эта сильная мужская рука — уже медленно двигалась вниз. Слишком медленно. У нее вырвался стон, когда эта рука остановилась в том месте у нее между ног, которое горело и пульсировало. Ничто, кроме этого, уже не имело значения. Все сосредоточилось там. Она раздвинула ноги и поцеловала его в опущенную голову.
— Ты слишком нетерпелива, — мягко упрекнул он. Его рука лежала на внутренней стороне бедра, и она инстинктивно приподнялась.
— Ты хочешь этого?
Его пальцы скользнули по влажной плоти, в отчаянии ждавшей этого момента.
Шокирующий взрыв наслаждения пронзил ее с невероятной силой. Потом еще один. И еще. Ничего другого не существовало. Это было похоже на безумие.
Потом вдруг появилось совсем другое ощущение, возникшее где-то в самой глубине ее существа, от которого ее тело содрогнулось в пароксизме страсти.
Он словно ждал этого момента, лег сверху и вошел в нее. Она уже не понимала, больно ли ей или нет. Она вся была во власти испытанного потрясения.
А он продолжал двигаться, заполняя ее целиком и овладевая не только ее телом, но и душой.
— Ты всегда будешь меня предупреждать, когда я должна оставлять дверь открытой? — спросила она после долгого молчания, и он уловил в ее голосе уже привычную для него практичность.
Он был не против этого, но сейчас его голова была не готова рассуждать логично, хотя он привык обсуждать с женщинами в своей постели совсем другие проблемы.
— Делай это каждую ночь. Формальные предупреждения, как мне кажется, не приняты.
— Значит, я никогда не буду знать, придешь ты или нет? Я должна лежать, не спать и быть готовой, если тебе захочется этим заниматься? А если ты вообще не придешь, я так и буду всю ночь не спать?
— Полагаю, такой опасности нет.
— Ты хочешь сказать, что собираешься приходить ко мне каждую ночь?
Он имел в виду, что она заснет, а не будет на самом деле ждать всю ночь, каково бы ни было ее понятие супружеского долга. Но вопрос был честным, а ее удивление напомнило о ее неискушенности.
— Возможно, и так. Во всяком случае, какое-то время я скорее всего буду приходить к тебе каждую ночь.
Он не спрашивал, согласна ли она. Он не был расположен вести такого рода переговоры.
— По-моему, это будет не так уж плохо. Возможно, ты был прав и в этом смысле мы довольно хорошо подходим друг другу.
Он приподнялся на локте и посмотрел на ее сморщенный лоб. Он вполне соответствовал ее голосу, полному неторопливых размышлений.
— Мы подойдем друг другу еще больше, если ты останешься честной и смелой.
— Честной и смелой? Ты меня такой считаешь?
— Эти слова не хуже и не лучше любых других для описания того, как ты относишься к наслаждению. — И для описания ее реакции в целом, решил он.
— Гувернантка учила меня, что мужчины предпочитают скромных и добродетельных.
— Я рад, что ты оказалась плохой ученицей.
— Значит, тебя не удивила моя несдержанность?
— Ни капельки.
— А меня удивила. Впрочем, ты, наверное, уже все испытал с другими женщинами.
Довольно неожиданно он почувствовал, что оказался на зыбкой почве.
В ее голосе он не услышал осуждения. Она была всего лишь самой собой — честной и смелой. Все же он счел за лучшее сказать небрежно:
— С другими женщинами? О! Ты имеешь в виду мое далекое прошлое? Да я уже давно о них позабыл.
Верити сначала хихикнула, а потом рассмеялась. Отдышавшись, она приподнялась, поцеловала его в щеку и упала спиной на постель.
— Спасибо, что попытался, Хоксуэлл. Хоть я смелая и честная, иллюзий у меня нет.
Зыбкая почва превратилась в топкое болото, и он решил, что этот разговор продолжался достаточно долго, чтобы она не почувствовала себя обделенной его вниманием.
Он поцеловал ее и встал с постели.
Глава 14
Дом Хоксуэлла на Ганновер-сквер оказался менее запущенным, чем Гринли-Парк. Район был не самый лучший, как написала в своем письме Селия. Светское общество уже давно отсюда переехало. То, что графы Хоксуэлл все еще жили здесь, свидетельствовало о постепенном уменьшении богатства семьи.
В некоторых комнатах, по мнению Верити, вполне можно было жить. Библиотеку, конечно, неплохо бы подновить, как советовала тетя Джулия, но Верити понравилась серебристая обивка кресел и диванов, старинная темная мебель и прекрасный вид из больших окон.
По контрасту с библиотекой гостиная выглядела холодной — и похоже, ею уже давно не пользовались. Хоксуэлл, наверное, редко принимал гостей в этом доме. Если к нему и приходили друзья, то скорее всего проводили время в библиотеке или в апартаментах наверху.
— А здесь сад, — сказал Хоксуэлл, открывая одну из застекленных дверей в длинной галерее, служившей также бальным залом. — Обещай, что не будешь меня ругать.
Они вышли на красивую большую террасу, пол которой был выложен похожими на мрамор плитами. Перед ней расстилался огромный сад, заканчивавшийся в дальнем углу кирпичной стеной, с помощью которой были, по-видимому, замаскированы конюшни и хозяйственные постройки.
— О Господи!
— Садовник не из лучших. Ты это имеешь в виду?
— Он ничего не умеет. Тисовые деревья погибли, а кусты вообще подстрижены кое-как. Боюсь, что он не знаком даже с азами садоводства.
— Думаю, ты его подучишь.
Она спустилась по ступеням и остановилась посреди разрухи.
— Я не уверена, что смогу с этим справиться.
— Возьми помощников. Уволь этого садовника и найми другого. Или трех. На свое усмотрение.
Она оглядела ряд небольших, совершенно нелепых клумбочек вдоль дорожек. Здесь все надо было перепланировать.
Обход дома и сада закончился в ее апартаментах. Там, как и в Гринли-Парке, недавно сменили шторы и покрывало на кровати. Наверное, об этом позаботились Коллин и тетя Джулия, а вовсе не Хоксуэлл.
Все же ей показалось, что он ждет ее похвалы. Он наблюдал, как она потрогала покрывало, а потом выглянула в окно. Он стоял за ее спиной, когда она открывала дверцы шкафов и ящики комодов в гардеробной.
Увидев дверь позади туалетного столика, она спросила:
— Еще один коридорчик?
Он сдержал слово и пользовался коридорчиком между их апартаментами в Гринли-Парке каждую ночь. Иногда, поджидая его, она представляла его таким, как в первую ночь — обнаженным, с потемневшим взглядом и напряженным выражением лица. В предвкушении того, что должно произойти, она ощущала, какими чувствительными становились соски и как начинало трепетать тело.
— Здесь нет коридора. Комнаты соединены напрямую. — Он открыл дверь, чтобы она увидела его комнату и камердинера, вешавшего в шкаф сюртук хозяина.
— Это мистер Драммонд. Он мой камердинер уже… Сколько лет, Драммонд?
— Я удостоен этой чести уже двенадцать лет, сэр. С тех пор как вы еще учились в университете. — Камердинер был явно тронут вниманием Хоксуэлла.
— В то время у него с самого утра было много работы. Не так ли, Драммонд? Не то что последние несколько лет.
— Да, сэр. Для вас есть почта. Я собирался переслать ее вам в Суррей.
Хоксуэлл занялся письмами, а Верити вернулась в свою комнату и обнаружила, что и ее ждет почта.
Одрианна сообщала, что они с лордом Себастьяном тоже вернулись в Лондон. Верити вздохнула с облегчением: одна из ее подруг будет рядом.
* * *
Обмакнув перо в чернила, Хоксуэлл подписал целую кипу бумаг, которую положил перед ним Торнаппл. Каждая закорючка его подписи означала контроль над богатством Верити.
Поверенный был воплощением профессиональной невозмутимости. Однако когда была подписана последняя страница, он снял очки и внимательно посмотрел на Хоксуэлла.
— Я надеюсь, что вы примете мой совет насчет наследства, которое получила ваша жена, лорд Хоксуэлл.
— Разумеется.
— Это промышленное предприятие. Оно более подвержено колебаниям в сфере экономики, чем богатство, полученное от владения землей. Потенциал гораздо больше, но и риск тоже. Наследство леди Хоксуэлл приносит большой доход, а с упразднением опеки прибыль от производства за тот период, когда она была несовершеннолетней, значительно увеличилась. Хотя нет гарантий дальнейшей прибыли.
— Я полагаю, что потребность в металле будет расти, а не снижаться. Хотя нет гарантий, нет и причины думать, что начнется спад.
— В этом вы ошибаетесь. Спад уже близок. Завод надежен, но и он страдает от послевоенной депрессии в экономике. Кроме того, ежегодно более половины прибыли дает механическая обработка металла. Благодаря изобретенному Джошуа новому методу у завода пока есть преимущество. Вы, наверное, знаете, что он не запатентовал свое изобретение, потому что это означало, что придется раскрыть принцип самого метода, а Джошуа никому не доверял и опасался, что его могут украсть. Однако если бы он стал известен, преимущество в значительной степени уменьшилось бы.
— А если метод вовсе будет утерян?
— Тогда у завода не окажется никакого преимущества.
Эта зависимость не ускользнула от внимания Хоксуэлла. Он начал взвешивать все «за» и «против» с того самого момента, как Верити рассказала ему о заводе.
— Леди Хоксуэлл чувствует себя хорошо? Никаких последствий ее приключений? — спросил Торнаппл как бы между прочим.
На самом деле ему, как и всем, это было очень интересно. Отличие состояло в том, что он был знаком с отцом Верити и, как ее попечитель, действительно за нее беспокоился.
— Приключения ничуть на нее не повлияли, потому что их и приключениями-то не назовешь. Она все это время жила недалеко от Лондона в доме одной вдовы, которую она считает своим близким другом.
Торнаппл откинулся на спинку стула.
— Должен признаться, что я рад это слышать. Я так обрадовался, когда она, живая и здоровая, вошла в библиотеку. Моя реакция, возможно, могла показаться грубой, но на самом деле… — Не закончив фразу, он начал собирать бумаги.
— А на самом деле?
— На самом деле я думал, что она умерла. Разве не все мы так считали?
— Все, кроме ее кузена.
— Ее смерть была не в интересах Бертрама Томпсона. Он не кровный родственник и не унаследовал бы ее долю. Вижу, вы удивлены. Вы об этом не знали?
— Нет, не знал.
— Он был сыном от первого брака жены ее дяди. Бертрам думал, что может унаследовать большую часть производства, но могло получиться так, что не получил бы ничего.
— Отец ведь оставил Верити гораздо большую часть.
— Семьдесят пять процентов. Бертрам Томпсон получил двадцать пять. Его отчим, Джеремая, помогал создавать эту компанию, но его половина отошла к Джошуа, когда Джеремая умер. Возможно, Бертрам рассчитывал вернуть себе эту половину после того, как умер и Джошуа, и был недоволен, узнав, как обстоят дела на самом деле.
Торнаппл аккуратно сложил бумаги в две стопки.
— В соответствии с завещанием Джошуа завод должен остаться у его дочери и перейти к ее наследникам. Я думаю, что в Йоркшире могут проживать какие-то дальние родственники. Бертраму не понравилось бы, если бы появились эти незнакомые люди и отодвинули его в сторону. Осмелюсь предположить, он и через семь лет продолжал бы настаивать на том, что, за отсутствием трупа, Верити следует считать живой.
Попрощавшись с Торнапплом, Хоксуэлл забрал документы и положил в седельную сумку.
Обдумывая по дороге то, что ему рассказал Торнаппл, он понял, почему Бертрама устраивала неопределенность — по крайней мере последние два года. Он считал, что завод вне опасности, только пока жива Верити. Потому что только Верити знала об изобретении своего отца.
— Я считаю, что ее надо построить прямо здесь, — сказала Дафна, остановившись на дорожке в задней части сада. — Если тебе нужна подходящая оранжерея, она должна быть здесь, где достаточно света.
— Думаю, она права, — согласилась Селия. — И тебе придется руководить строительством. Это не должна быть обычная теплица, если она призвана украсить сад графа.
Верити оглядела место, которое порекомендовала Дафна. Где бы ни стояла и какой бы ни была красивой, оранжерея все равно окажется скромной по меркам «Редчайших цветов». Но она же не будет выращивать растения на продажу.
— Ты уверена, что Хоксуэлл не будет возражать? — спросила Одрианна.
— Ты же не захочешь его рассердить? — добавила Дафна.
— Я же сказала вам, что это была его идея, — ответила Верити. — Он отдал мне оба сада, и я могу распоряжаться ими по своему усмотрению.
— Ты говоришь так, будто намерена оставаться здесь долго, чтобы проследить за всем, — сказала Дафна. — Ты смирилась со своим браком?
— Дафна, по-моему, ты вмешиваешься не в свое дело, — со смешком отругала ее Селия. — Но, прошу тебя, Верити, продолжай.
Верити состроила гримасу.
— Я собираюсь оставаться здесь довольно долго. Я смирилась с мыслью, что не получу аннулирования, если Хоксуэлл не поддержит мое прошение, а я не представлю неопровержимых доказательств принуждения. Ни того ни другого не произойдет, так что я остаюсь здесь.
Стоявшая рядом Селия обняла ее.
— Я знаю, что это не то место, где ты хотела бы быть. Но по сравнению со многими другими оно не такое уж и плохое.
Брак с графом и огромное богатство не самое худшее, что может быть. Вот что на самом деле подумала практичная и умудренная жизненным опытом Селия.
— Это верно, и я не так упряма, чтобы чувствовать себя несчастной при данных обстоятельствах. Особенно потому, что они неизбежны. Я даже нахожу в них удовольствие.
Они вернулись на террасу и стали обсуждать планировку сада, как она отсюда виделась. Селия нарисовала картину того, что будет видно из окон дома.
— Мне бы хотелось иметь извилистую дорожку, которая проходила бы мимо ряда небольших садовых домиков, — объяснила Верити. — Тогда оранжерея будет как бы еще одним домиком.
Селия нарисовала и это.
— Ты сама все раскрасишь, — сказала она. — Я сделаю несколько копий для разных времен года.
— Сделай одну, — сказала Дафна, — а другие сделает Кэтрин. Она талантливая художница, Верити. Перед тем как мы уедем из города, мне надо купить ей краски.
— Она все еще у вас?
— Да, — ответила Селия. — И я думаю, что она еще долго у нас пробудет.