— Если бы вы почувствовали измену на пороге вашего дома, лорд Хоксуэлл, вы бы поняли озабоченность приличных людей, живущих здесь, — сказала миссис Джералдсон.
— Рабочие просто хотят иметь возможность прокормить свои семьи, — вмешалась Верити. — Помочь им — в интересах всех.
Миссис Джералдсон не привыкла, чтобы ей возражали.
— Ваша собственная семья рассуждает иначе. Мистер Томпсон предупредил всех своих рабочих, что, если они примут участие в подобных подрывных действиях, их вышвырнут с завода и из домов. Прошлой зимой он не задумываясь призвал на помощь добровольцев из местного населения, когда на заводе начались волнения.
— Я не могу отвечать за своего кузена, но мой отец никогда бы не запретил людям высказывать свое мнение. Мы свободный народ, не так ли?
— Вот именно, — поддержал жену Хоксуэлл. Он чувствовал, что назревает скандал. Надо было срочно менять тему. — Скажите, миссис Джералдсон, есть ли новости о других моих родственниках, живущих в этих краях? Должен признаться, что я никогда не встречался с некоторыми родственниками моей матери. Их много в этом графстве?
— Их больше в Дербишире.
Миссис Джералдсон начала перечислять кузенов и кузин, давно перебравшихся в другие места. А пока Хоксуэлл отвлекал их хозяйку от разговоров про бунт, Верити думала о том, что миссис Джералдсон рассказала о Бертраме и заводе.
На следующее утро Верити встала рано и надела дорожный костюм. Пока она завтракала, в комнате появился Хоксуэлл. Увидев ее одежду, зонтик и ридикюль, он спросил:
— Ты куда-то едешь?
— Я хочу вызвать карету и съездить в Олдбери, — ответила она непринужденным тоном, надеясь, что это поможет.
— Одна ты не поедешь.
— Ты говорил, что хочешь сегодня нанести визит мистеру Олбрайтону, так что я поеду одна. Я буду очень осторожна и вернусь к вечеру.
Она знала это выражение его лица: он старается быть разумным. Хотя быть разумным обычно означало, что он ждет от нее согласия с его доводами и отказа от своих.
— Верити…
— Я здесь только по этой причине. Я не смогу сидеть спокойно, тем более разыгрывать вежливую гостью. — Чтобы подчеркнуть свою решимость, она взяла в руки зонтик и ридикюль.
— Положи все обратно. Ты никуда не поедешь без моего разрешения. Даже если захочешь меня ослушаться, кучер не посмеет нарушить мой запрет.
— Мой дом всего в нескольких милях отсюда. Почему ты разрешил мне проделать такой длинный путь сюда и отказываешь сейчас?
— Я ни в чем тебе не отказываю, кроме самостоятельности, которая может быть опасной. Возможно, здесь не так опасно, как в Манчестере, но ты слышала, что говорила миссис Джералдсон о настроении здешних рабочих. Риск слишком велик.
Ей хотелось сказать, что дочери Джошуа Томпсона не грозит опасность на заводе. Только она не была уверена в том, что это все еще так. К ней могут отнестись не как к дочери Джошуа, а как к кузине Бертрама и жене пэра.
Она положила ридикюль.
— Я знала, что мы не подойдем друг другу.
Он пронзил ее взглядом.
— Неужели? Ни один приличный человек не поступил бы иначе. Или ты предпочитаешь, чтобы мне была безразлична твоя безопасность?
Конечно же, нет — это показалось бы странным, — но она два года была независимой и ей не нравилось, что ее заставляют отказываться от своих планов, будь то по капризу или по разумной причине. Не нравилось, что от нее ждут послушания, даже если она не согласна с приказанием.
— Может быть, не подходим друг другу не ты и я, а я и замужество, — сказала она. — Меня бы раздражало вмешательство любого мужа.
— Тебе придется привыкнуть жить с этим, поскольку мы женаты, а я твой муж. Иди ко мне.
Он злился. А она вдруг испугалась, хотя было глупо так реагировать на его слова. Этот человек никогда не был с ней жесток, никогда не терял контроль над собой в ее присутствии. Все же какое-то внутреннее ощущение из прошлого зашевелилось в ее сердце, и она не сразу к нему подошла.
Он похлопал себя по коленям.
— Сядь.
Она послушалась.
— А теперь поцелуй меня так, как в ту ночь, когда я у тебя остался и ты громко стонала от наслаждения.
Ее щеки запылали. Она бросила взгляд через плечо, чтобы убедиться, что никто их не видит.
Она даже не была уверена в том, что он имеет в виду. Да разве сможет она поцеловать его так здесь, в этой комнате, где только что завтракала.
Однако она попыталась. Она смело прильнула к его губам, а потом проделала языком то, что обычно делал его язык. Ответом был его поцелуй, за которым последовал целый шквал горячих взаимных поцелуев.
Она заставила себя оторваться от него, опасаясь, что дверь может открыться в любую минуту.
— А теперь попроси меня сопровождать тебя сегодня в Олдбери, чтобы иметь защиту и помощь на тот случай, если на заводе не все в порядке.
Проглотив гордость, она ответила:
— Мне бы очень хотелось поехать в Олдбери сегодня. Ты меня отвезешь туда?
Он легонько прикусил ей палец. В его глазах сверкнул дьявольский огонек. Она увидела, как в его взгляде промелькнуло воспоминание о той ночи, когда он так глубоко вошел в нее, что она почти отключилась от полноты чувств.
Он поставил ее на ноги и встал.
— Я прикажу подать карету, а с Олбрайтоном встречусь в другой день, если это будет необходимо.
— Спасибо, — только и смогла вымолвить она.
Он поднял ее лицо за подбородок и поцеловал.
— Вот видишь? Мы очень хорошо подходим друг другу, Верити.
Хоксуэлла всегда удивляло, что большинство территорий, на которых располагались промышленные предприятия, выглядели как-то по-деревенски. Почти как сельскохозяйственные. Металлургический завод, находившийся в миле от Олдбери в отдаленной части графства Шропшир, тесно окруженного другими графствами, не был исключением.
Здания были построены из кирпича и местного камня и разбросаны по территории почти так же, как хозяйственные постройки на фермах. Те же деревья, кусты и другие зеленые насаждения. Кое-где даже были видны полевые цветы. Примерно в трехстах ярдах на холме стоял дом, повернутый боковым фасадом к заводу и, судя по размерам, принадлежавший либо владельцу, либо управляющему.
К северу от завода вырос довольно большой поселок. По его краю в сторону завода протекала широкая река.
Верити называла это место домом, хотя он этого не понимал. Она выросла в этом доме на холме, а печи и кузницы были чуть ли не у нее в саду. Он представил себе, как она в детстве сбегала с холма, чтобы играть с детьми рабочих.
— Ты хочешь подняться к дому? Когда мы уезжали из Лондона, Томпсоны все еще были там, так что в доме, думаю, никого нет. Но экономка наверняка тебя впустит.
— Мне необязательно туда идти. Ничто там не напомнит мне об отце. Он все еще здесь, около этих печей и кузниц. — Она махнула рукой в сторону реки. — Он утонул в этой реке. Трудно поверить, но весной она становится бурной. Отец помогал рабочим спасать их дома от наводнения, и река унесла его с собой.
Она шла по проселочной дороге, служившей улицей, провожаемая любопытными взглядами. За поселком начинались железнодорожные пути.
— По этим рельсам на завод привозили в вагонетках железную руду, — объяснила она. — Таких заводов, как этот, не так много. Здесь делают все — от начала до конца. На входе — руда, на выходе — отливки, стержни, сварочное железо.
По другую сторону от завода стоял еще один дом, более скромный, но тоже большой.
— Здесь живет мистер Тревис. Сейчас его, по всей вероятности, нет дома — он должен быть в сверлильном цехе.
Она направилась к низкому зданию с несколькими окнами. Из трубы не шел дым, никто не входил и не выходил.
За станками стояли шестеро рабочих. Когда вошла Верити, они прекратили работу и уставились на нее с недоверием и удивлением.
— Мистер Тревис, — позвал один из рабочих. — Пришла дочь хозяина. Она вроде бы должна быть призраком, но она живая.
В открывшуюся боковую дверь стала видна еще одна комната, со станками поменьше и длинным столом, заваленным кусками железа и стали. Мистер Тревис снял очки и стал всматриваться в Верити.
Это был крупный мужчина с седеющими светлыми волосами и лицом, таким же суровым и жестким, как железо, которое он обрабатывал. От улыбки оно смягчилось, и на мгновение Хоксуэллу показалось, что мистер Тревис вот-вот заплачет.
— Это не может быть мисс Томпсон, Исайя. Это прекрасная леди, которая, я думаю, просто заблудилась.
— Но это действительно я, мистер Тревис, — сказала Верити, подыгрывая ему.
Тревис подошел ближе и состроил гримасу, словно комический актер. Потом нагнулся, чтобы заглянуть под поля ее шляпы. — Будь я проклят, но это она. Годы превратили девочку в женщину. Притом в настоящую леди.
Верити обняла его, потом представила Хоксуэлла.
— Я хотела бы немного погостить у вас, если не слишком помешаю, мистер Тревис.
— Никто здесь не говорит, что это невозможно, а это означает — добро пожаловать. Погостите столько, сколько захотите, потому что ваш кузен, когда вернется, отнесется не слишком благожелательно к вашему визиту.
Он повел их в свою комнату и закрыл дверь. Хоксуэлл оглядел куски железа на верстаке, станки и инструменты. Видимо, здесь и обитал секрет изобретения Джошуа Томпсона.
— Я писала вам, мистер Тревис, что жива и здорова. Разве вы не получили мое письмо?
— Получил и страшно обрадовался. Странное это чувство — оплакивать человека, а потом узнать, что он жив.
— Настолько странное, что вы не могли ответить?
— Ваш кузен тоже узнал, что вы живы. Он запретил мне писать вам. Грозился уволить меня, если я это сделаю, и послать к черту завод. Он сказал, что я буду виноват, если все эти люди потеряют работу. Ему не понравится, если он узнает, что мы с вами сегодня разговаривали.
Он пододвинул Верити стул, и она села. Хоксуэлл остался стоять.
— Нам многое надо обсудить, пока у нас есть эта возможность, мистер Тревис. Но прежде чем мы будем говорить о деле, я хочу спросить вас, где Кэти. Я тоже ей написала… — Она мельком взглянула на Хоксуэлла. — Я послала письмо на адрес викария. Но теперь знаю, что он уехал.
— Да, уехал. Потерял свое место. Сейчас вместо него родственник миссис Томпсон. Мистер Томпсон считал, что наш прежний викарий использовал свою кафедру в церкви для того, чтобы разжигать недовольство. Это означало, что он больше хвалил вашего отца, чем нынешнего обитателя большого дома.
— А Кэти?
— Она не здесь, но неподалеку отсюда — живет в домике рядом с каналом на благотворительные пожертвования прихожан.
Потом разговор перешел на дела завода. Хоксуэлл слушал, но при этом внимательно рассматривал станки и металл, которые использовал Тревис.
Тревис описал волнения на заводе прошедшей зимой и всеобщее недовольство рабочих низкой оплатой труда из-за того, что после войны уменьшился спрос на пушки и мушкеты.
Верити попрощалась с мистером Тревисом, пообещав скоро вернуться.
— Я всегда подозревала, что Бертрам плохо управляет заводом, — сказала Верити, когда они вышли. — Став моим опекуном, он запретил мне приходить сюда, а с мистером Тревисом мне вообще многие годы не удавалось поговорить наедине. Я думаю, у него есть что мне рассказать.
— Ты имеешь в виду, что он все расскажет, когда меня не будет с тобой.
— Не воспринимай это как оскорбление. Он не знает ни тебя, ни того, что ты обо всем этом думаешь.
— Он не уверен, не в сговоре ли я с Бертрамом, ты это хочешь сказать? — Трудно было винить мистера Тревиса, если даже Верити не совсем была в этом уверена.
— Ты граф. В твоем присутствии он не будет откровенен, что бы ни думал о твоих отношениях с Бертрамом. Палата лордов никогда не симпатизировала таким людям, как он. А теперь мне надо увидеть Кэти.
Глава 17
Домик возле плотины оказался бедной лачугой, крытой соломой и окруженной небольшим огородом.
Сердце Верити сжалось при виде этого бедного жилища. Ей отчаянно хотелось увидеть Кэти, но она почти надеялась, что им дали неверный адрес.
Хоксуэлл вышел из кареты, и она передала ему корзинку с провизией, которую она купила в Олдбери.
Хоксуэлл помог ей выйти.
— Я подожду тебя здесь, — сказал он.
Еще по дороге она думала, как попросить его об этом, и ее тронуло его понимание, что ей захочется побыть с Кэти наедине. Ей надо не только обсудить проблемы, о которых Хоксуэлл не должен знать. Были еще чувства, которые она не хотела выставлять напоказ.
— Это может занять некоторое время. Может быть, ты уедешь, а потом вернешься за мной?
— Я прогуляюсь до плотины и полюбуюсь окрестностями. Если решу уехать, то дам тебе знать.
Верити подошла к дверям домика и постучала. Дверь открылась, и на пороге появилась Кэти — похудевшая и седая, но все такая же крепкая и ничуть не сгорбленная.
Она нахмурилась, увидев модную шляпу и красивое платье, и карету, остановившуюся позади ее огорода.
— Это я, Кэти. Верити.
Кэти схватилась за притолоку и, отступив, вгляделась в лицо гостьи, а когда узнала, ее глаза наполнились слезами. Она обняла Верити, и это объятие было таким теплым, таким знакомым, что Верити тоже заплакала.
— Деточка моя, — тихо плакала Кэти. — Моя дорогая девочка.
— Это твой муж? — спросила Кэти, кивнув в сторону Хоксуэлла. Она усадила Верити на единственный стул, а сама села на табуретку. — Красивый мужчина.
— Да, красивый. — Может, даже слишком. Он стал ее погибелью и продолжает ею быть. Эта красота в сочетании с титулом делала его уверенным в себе, а ее, напротив, лишала уверенности. — Он может быть очень добрым, — добавила она, потому что не хотела, чтобы Кэти за нее беспокоилась. Он ведь действительно мог быть добрым. — Он привез меня сюда, чтобы я могла увидеть тебя и чтобы ты знала, что я жива и здорова.
— Я уже потеряла надежду снова тебя увидеть. Это какое-то чудо. Но если он так добр, детка, почему ты сбежала?
Как это похоже на Кэти. Она сразу поняла, что Верити сбежала.
Объятия, которыми Кэти встретила Верити, наполнили ее сердце воспоминаниями. Эти руки утешали ее, когда девочкой она потеряла мать, а потом, когда была постарше, и отца. Когда ее слишком сильно ругала гувернантка или порола Нэнси, она убегала из дому, хотя знала, что ее за это накажут, и пряталась в домике Кэти, где ее обнимут и утешат.
Она не могла ответить честно на вопрос Кэти. Незачем волновать ее рассказом о том, как ей угрожал Бертрам.
— Я сбежала, потому что не была согласна выходить замуж. — Она рассказала о своем плане и о том, как надеялась стать свободной, а достигнув совершеннолетия, вернуться домой и прогнать Бертрама.
— Это план ребенка, — сказала Кэти. — В этом ты очень похожа на своего отца. Это был пиан ребенка, ничего не знавшего в жизни. Но теперь ты здесь, и если этот лорд может иногда быть добрым, замужество не нанесет тебе вреда. По крайней мере ты будешь в безопасности.
— Теперь я больше знаю жизнь, и я рада, что увидела тебя. А Майкл? Как он поживает?
Кэти закрыла глаза, и Верити поняла, что коснулась печальной темы. У нее упало сердце.
— Его давно уже здесь нет. Дольше, чем тебя. Сначала я об этом не беспокоилась. Ведь ты знаешь, что это было не в первый раз, когда он…
— Куда он уехал?
Кэти покачала головой.
— Не знаю. Иногда я вижу во сне его и тебя, когда вы были детьми, и мне начинает казаться, что этот сон означает, что он умер. — Она вытерла глаза и вымученно улыбнулась. — Но раз ты не умерла и я вижу тебя своими собственными глазами, возможно, эти сны ничего не значили.
— Может быть, его арестовали? Он бывал несдержан на язык, Кэти. Что, если он оказался в чем-то замешан и его посадили в тюрьму?
— Если это так, то не в Шропшире и не в Стаффордшире. Если бы его судили здесь, мне бы сказали. Мистер Тревис наверняка знал бы об этом.
Верити взяла руки Кэти в свои.
— Значит, все это время ты ждала, не зная, оплакивать его или нет?
— Или тебя, детка. Или тебя.
— Я разузнаю, что с ним случилось, Кэти. Даже если новости будут плохими. Но тебе не придется больше ждать. — Она оглядела полутемный домик. — Здесь, должно быть, неуютно, когда идет дождь, а особенно — зимой.
— Я считаю, мне повезло, что у меня есть хотя бы этот дом. Когда Майкл уехал, меня выселили из принадлежавшего заводу дома, где мы жили.
Этого не должно было случиться. По соглашению, заключенному с Бертрамом, Кэти не должны были выселять из ее дома. Еще одно свидетельство вероломности Бертрама привело Верити в бешенство, которое ей с трудом удавалось скрыть.
— Я позабочусь о том, чтобы в будущем у тебя было более удобное жилье, — сказала она и вдруг вспомнила, что не имеет права что-либо обещать — ей придется сначала просить разрешение у Хоксуэлла. Ей придется обращаться к нему, чтобы получить хотя бы крохи своего наследства и помочь этой дорогой ей женщине.
Она встала и подошла к столу, на котором стояла корзинка.
— Я купила продуктов на потом, но кое-что мы съедим сейчас. — Она развернула мясной паштет и кусок сыра. — Давай сядем, и ты расскажешь мне все о наших соседях. Рассказывай только о хорошем, остальное я уже знаю.
Хоксуэлл наблюдал за баржей, ожидавшей, когда откроется входной шлюз. Большие ворота, запиравшие его, открылись, вода прибыла, и груженная углем баржа начала медленно подниматься, а достигнув нужного уровня, проплыла мимо выходных ворот шлюза.
Побродив немного по окрестностям, Хоксуэлл вернулся к карете за домиком Кэти и посмотрел на часы. Верити, наверное, захочет побыть с Кэти подольше.
Когда он говорил с Верити об этой женщине, у него сложилось впечатление, что она была для нее чем-то вроде няни или гувернантки. Но наблюдая за их радостной встречей, за тем, как они обнялись и расплакались, он понял, что имела в виду Верити, сказав, что эта женщина ей как мать.
Окрестности показались ему тихими и безопасными, и он решил все же уехать, предварительно послав кучера сказать Верити, что вернется через два часа.
Лосфорд-Холл был расположен на холме в конце дороги, проходившей по лесу. Хоксуэллу понравился особняк, но его местоположение придавало дому загадочный облик. Впрочем, это вполне подходило человеку, жившему сейчас в нем.
Джонатан Олбрайтон принял его в библиотеке, доверху набитой книгами и всевозможными бумагами. Не все это досталось нынешнему хозяину вместе с домом. Об этом свидетельствовали кипы каких-то брошюр и непереплетенных книг, соседствовавших рядом с аккуратными томами в кожаных переплетах, которые были обычны для подобных особняков.
— Рад, что ты заехал. Я очень на это надеялся, — сказал Олбрайтон.
Хоксуэллу он показался немного похудевшим, но манера держаться все еще говорила одновременно и о почтительности, и о высокомерии. Его длинные волосы были забраны в старомодный хвост, а темные глаза и вся внешность, как всегда, располагали к доверию и желанию поделиться секретами. Однако Хоксуэлл знал, что, сколь долго на него ни смотри и сколь часто с ним ни разговаривай, никогда не узнаешь, о чем думает этот человек.
— Значит, ты знал, что я приехал. — Это был не вопрос, а утверждение. — В деревне слухи распространяются быстро, не так ли? А как мировому судье, тебе все становится известно раньше, чем многим другим.
— Твой приезд просто подтвердил то, чего я ожидал. Ты, в конце концов, должен был приехать хотя бы для того, чтобы узнать о наследстве твоей жены.