— Ты пытаешься сказать об этом что-то оскорбительное, Роули? — спросил Каслфорд. — Но ты слишком пьян и ошибся адресом.
— Я ничего не говорил о рудниках, Каслфорд.
— Ты говорил о железе. Я ясно это слышал.
— Я вообще говорил не с тобой. Я разговаривал с леди Хоксуэлл.
— Ты хочешь сказать, что пытался оскорбить вместо меня леди? Ну, знаешь, Роули.
Роули пришел в замешательство. Однако этого нельзя было сказать о его молодой жене. Она почувствовала, куда может завести пьяная болтовня мужа, и вперила в него негодующий взгляд. Самые лучшие люди общества, возможно, и принимали приглашения Каслфорда, но самые умные из них избегали привлекать к себе его пристальное внимание.
Роули, к сожалению, умным не был. Не почувствовал он и растущего беспокойства жены.
— Если женщина — дочь металлурга, нет ничего оскорбительного в том, чтобы сказать, что она дочь металлурга, — высокомерным тоном произнес Роули, явно не собираясь оправдываться. — А что касается твоих рудников — поздравляю. Благодаря им состояние твоей семьи, должно быть, утроилось за время войны, и тебе при этом не пришлось пачкать руки.
Хоксуэлл увидел, как опустились веки Каслфорда — это был опасный знак. Он переглянулся с Саммерхейзом. Верити, не обученная тонкостям светского этикета, не знала, как скрыть свое удивление странным поведением самых лучших людей общества.
Принц-регент потребовал налить всем вина, а потом, откинувшись на спинку стула, стал с удовольствием наблюдать за происходящим, радуясь, что предпочел именно это приглашение многим другим.
— Назвать леди Хоксуэлл дочерью металлурга, разумеется, не оскорбление, тем более что она с гордостью сама называет себя так, и правильно делает. Однако ты намекал, что Хоксуэлл сейчас занят в этом деле. Грязном, по твоему мнению. Я сомневаюсь, что он думает так же. Не так ли, Хоксуэлл?
Глаза всех гостей повернулись к Хоксуэллу. Черт бы их побрал, подумал он.
— Честно говоря, Каслфорд, я бы предпочел, чтобы меня называли торговцем, нежели спекулянтом, нажившимся на войне.
— Да, — протянул Каслфорд. — Я как раз собирался сказать об этом.
— Ты отрицаешь, что благодаря своим рудникам хорошо нажился во время войны? — продолжал Роули.
Стало так тихо, что было слышно, как тяжело вздохнул Саммерхейз.
— Надо будет поинтересоваться у моего агента. Сомневаюсь, что, добывая руду, мы терпели убытки. Это было бы глупо и непатриотично. А ты, Роули, разве не продавал во время войны выращенное на твоих полях зерно или шерсть со своего стада овец?
Роули задумался, как ему оправдаться за то, как он использовал свои земли.
— Ты обвинил меня в том, что я не просто получил доход, но и нажился на войне, — продолжал Каслфорд. — Однако если ты извинишься передо мной, перед Хоксуэллом и его женой, мы сможем обойтись без вызова на дуэль.
При слове «дуэль» Роули побледнел, но попытался приуменьшить свое поражение.
— Я не оскорблял леди.
— Я начинаю терять терпение, — сказал Каслфорд, и все поняли, что Роули не поздоровится, если это действительно так. — Ты хотел поставить ее в неловкое положение, а через нее и Хоксуэлла, а я не позволю оскорблять одного из моих старых друзей в моем собственном доме. Тебе это не удалось лишь потому, что леди Хоксуэлл не раба предрассудков и не стесняется своих предков, которых ей к тому же нечего стыдиться.
Роули был загнан в угол. Он стал центром скандала, о котором еще долго будут говорить в свете. Наконец он пробормотал что-то похожее, по-видимому, на извинение, сославшись на то, что слишком много выпил.
Каслфорд улыбнулся и обернулся к принцу-регенту с каким-то вопросом. Общая беседа возобновилась. Хоксуэлл понял, что все за столом надеялись на другой конец разыгравшейся драмы и на то, что вызов на дуэль все же состоится, но потом решили, что они и так неплохо повеселились.
Когда леди оставили джентльменов одних, Каслфорд, чтобы немного утешить Роули, ему первому предложил сигару. Саммерхейз подсел к Хоксуэллу.
— Похоже, твоя жена завоевала расположение герцога. От Роули можно было ожидать чего угодно, но мне кажется, что весь этот спектакль был затеян им для того, чтобы привлечь к себе внимание.
— Возможно. Но насчет расположения говорить не приходится. Его визит был предельно кратким и таким вежливым, словно на него снизошел ангел. К тому же он был трезв, а это означало воздержание в течение трех дней. — Он посмотрел на Каслфорда, громко смеявшегося какой-то шутке принца-регента. — Может быть, он решил последовать нашему примеру?
— Вряд ли. — Саммерхейз рассмеялся. — Но тебя уже явно одомашнили. И если мне будет позволено так сказать, тебе это пошло на пользу.
— Для мужчины брак достаточно легок. Измениться пришлось ей.
Саммерхейзу почему-то это показалось забавным.
— Ну конечно.
— Я не в том настроении, чтобы выслушивать твои самодовольные замечания. Прошу меня извинить, но у меня есть вопрос к нашему хозяину.
Хоксуэлл перебрался на стул поближе к нему, и когда кто-то отвлек внимание принца-регента, сказал, обращаясь к Каслфорду:
— Спектакль был неплох.
Каслфорд пустил колечко дыма.
— Можешь благодарить меня в любое время, как только тебе это будет удобно.
— Я должен тебя благодарить?
— Если бы я не устроил сцену, тебе бы пришлось встретиться с беднягой Роули завтра на рассвете на какой-нибудь поляне. Он был пьян и собирался оскорбить тебя. Поскольку втянутой оказалась твоя жена, ты бы этого так не оставил.
Конечно же, не оставил бы.
— Леди Роули чрезвычайно тебе благодарна за то, что ты не вызвал его на дуэль.
— Насколько я знаю, леди Роули всегда бывает чрезвычайно благодарна. Это в ее характере.
— Теперь я понимаю, почему ты был так великодушен. Зачем убивать человека, если можно наставить ему рога.
— Дуэль тоже могла бы все осложнить.
Хоксуэлл мог себе представить, как все могло быть. Каслфорд не хотел, чтобы леди Роули оказалась слишком благодарной.
— А что насчет твоих рудников? У тебя их много? — поинтересовался Хоксуэлл.
— Во время войны был всего один. Но потом я прикупил еще несколько.
— Вот как? Спрос на железо за последние два года снизился. Цена наследства моей жены здорово упала по сравнению с тем, какой она была.
— Да, спрос упал значительно. Поэтому-то мне и удается покупать рудники дешево.
— Ты считаешь, что будет новая война?
— Я ожидаю последствий войны без войны. Хоксуэлл, ты неглупый человек. Далеко не глупый. Я знаю, что было две причины, по которым разорилась твоя семья. Одной из них была поразительная последовательность твоего отца в проигрывании денег в карты. Другая — это приверженность твоей семьи к земле как единственному источнику дохода.
Хоксуэллу были известны ограниченные возможности землевладения лучше, чем многим. Он не нуждался в наставлениях по этому вопросу.
Каслфорд наклонился к нему ближе.
— Держись за этот завод, друг мой. Сохраняй его, даже если тебе придется продать душу. Через десять лет спрос на железную руду моих рудников и на печи твоего завода сделают нас такими богатыми, что наши теперешние доходы покажутся весьма скромными.
Он взял стакан с портвейном и окликнул кого-то еще из своих друзей, оборвав разговор так же неожиданно, как начал.
Глава 23
Вспоминая прошедший вечер по дороге домой, Верити надеялась, что обед прошел удачно. Хотя самые лучшие люди общества, возможно, и не одобрили ее в качестве новоиспеченной графини и жалели Хоксуэлла за то, что ему пришлось пасть так низко, они по крайней мере могли открыто быть любезными и великодушными, а сплетен им хватит еще на какое-то время.
Уже дома, в своей спальне, пока горничная расчесывала ей волосы, Верити приняла решение.
Она надела новый пеньюар из тончайшего, похожего на шелк, белоснежного льна, без всяких украшений в виде вышивки или другой отделки. Коллин, правда, решила, что он слишком простой, точно так же как многие считают цветы с несколькими лепестками менее красивыми, чем более пышные.
Она было хотела расстегнуть замок ожерелья, но передумала. Ему нравилось, когда она его надевала. Вот и сегодня, по дороге на званый обед, он сказал, что оно подчеркивает ее красоту. Нет, он сказал не совсем так. Он отметил, что это она оттеняет красоту жемчуга, что прозвучало как-то странно.
Она отпустила горничную и тихо постучала в дверь гардеробной Хоксуэлла. Он открыл ей, и она увидела, что его камердинер Драммонд как раз выходит из его спальни.
— Я не хотела мешать, — сказала она. — Если ты все еще…
— Входи. Мне осталось только помыться, но если хочешь, можем поговорить об обеде.
Она села в кресло, а он снял рубашку и склонился над тазом с водой, приготовленным Драммондом. Он намылил мочалку и стал мыться.
Она с восхищением смотрела на его мускулистую спину и на то, как ловко он обливается водой.
— Я действительно хочу поговорить с тобой, но не об обеде.
Он потянулся за полотенцем и вытер сначала лицо, а потом грудь и плечи.
— Слушаю тебя.
— Я хочу просить об одолжении. Мне кое-что от тебя нужно.
— По выражению твоего лица я догадываюсь, что ты не собираешься просить о новом платье.
— Нет. Ничего материального.
— Разумеется. Это было бы слишком просто. Скорее всего твоя просьба мне не понравится, не так ли?
Что она могла на это ответить? Конечно, ему не понравится. И можно было не задавать этот вопрос. Его глаза потемнели, как это всегда случалось, когда он был недоволен.
— Я вижу, что ты не сняла ожерелье. Это означает, что твоя просьба наверняка мне не понравится. — Он засмеялся, но его взгляд был серьезным.
Она встала и подошла к нему. Несколько капель воды блестели на его груди.
— Ты сказал, что, глядя на него, ты забываешь себя.
— На самом деле я сказал, что ожерелье на твоей полуобнаженной груди заставляет меня терять самообладание. — Он взял ее руку и приложил к своей груди. — Если ты собираешься попросить меня о чем-то, что мне не понравится, тебе придется прибегнуть к своим самым лучшим женским уловкам, Верити.
— А что, если их у меня окажется недостаточно?
— Ты себя недооцениваешь.
К сожалению, она как раз была не очень уверена в своих женских хитростях. Даже в свои самые смелые минуты она чувствовала робость.
Она поцеловала его грудь в тех местах, где были капли воды. Потом отступила и начала расстегивать пуговицы пеньюара. Полы распахнулись, обнажив ее тело от шеи до живота.
Хоксуэлл не пошевелился, и она поняла: он ждет, что она сама разденется до конца. Она спустила пеньюар с плеч и позволила ему упасть к ногам.
Он провел пальцами по ожерелью. Потом по коже под ним.
— Ты хотел, чтобы я разделась сама.
— Да. Но не снимай жемчуг.
— Ты скажешь, что ты еще хочешь, или я должна сама догадаться?
— Если я тебе скажу, ты можешь почувствовать себя обязанной.
— Я ничего никогда не делаю по обязанности. Это не в моем характере.
Он улыбнулся, соглашаясь, при этом его пальцы двигались все ниже и ниже.
— В таком случае я расскажу тебе и покажу, а ты можешь выбирать, что тебе нравится. А я со своей стороны позабочусь о том, чтобы тебе понравилось все.
От этих слов ее просьба, с которой она хотела к нему обратиться, как-то поблекла и стала неважной. Ее голова уже была занята исключительно ожиданием наслаждения и тем, как он смотрит на ее тело и это ожерелье и как восхитительны его прикосновения.
Некоторым вещам ее уже не надо было учить. По крайней мере тому, что надо делать вначале. Приблизившись к нему и положив руки ему на грудь, она начала целовать ее, а потом шею и, наконец, губы.
Он обхватил ее ладонями за ягодицы и притянул к себе так крепко, что ее груди оказались прижатыми к его груди, а его твердая плоть уперлась ей в живот. Словно обезумев, он начал осыпать горячими, требовательными поцелуями ее всю, ни на секунду не отпуская от себя. Горячая плоть все больше упиралась в нее, и она пришла в такое же неистовое возбуждение, как он.
Верити не помнила, как ей удалось расстегнуть на нем брюки и спустить их вниз. За ними последовало нижнее белье. Опустившись на колени, она помогла ему полностью освободиться от одежды.
— Ты выглядишь так восхитительно в этом ожерелье. И, по-моему, ты готова.
Она с трудом выпрямилась.
— Да, готова. Но я хочу попробовать что-то другое. Может быть, это?
Она обхватила ладонями его плоть и почувствовала, как он напрягся. Она обвела большим пальцем конец плоти, а потом начала ласкать ее по всей длине. В ответ на это он стал тереть ее соски, и делал это до тех пор, пока у нее не появилось ощущение, будто он, на самом деле, добрался до чувствительной плоти у нее между ног.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Хочу поскорее почувствовать тебя внутри себя.
Ей все труднее было не только стоять, но говорить и даже дышать.
— Я имел в виду твою просьбу.
Она, должно быть, многому научилась, мелькнуло у нее в голове, раз он так быстро сдался.
— Я ждала, что мне понадобятся еще какие-то уловки, — призналась она. Лучше бы она так и сделала, независимо от того, что он сейчас спросит.
Он внимательно на нее посмотрел.
— Я многого хочу от тебя, но не хочу, чтобы ты во всем со мной соглашалась. Что бы ты ни попросила, ты это получишь. Нет необходимости стремиться доставлять мне удовольствие только потому, что я этого хочу.
— Ты даже не знаешь, о чем я хочу тебя просить.
Он кивнул. Она обняла его и поцеловала.
— Мне необычайно повезло, что мне достался муж, который готов согласиться со мной во всем, если ему доставить удовольствие.
В ответ на это она получила жаркий поцелуй и объятие такой силы, что чуть не задохнулась.
— Прикоснись ко мне опять, — пробормотал он ей на ухо.
Она с готовностью выполнила его просьбу.
— Это все, о чем ты хотел меня попросить?
— Нет, не все.
— Что же?
— Твой рот, если захочешь.
Смысла в этой просьбе как бы не было, но она поняла.
— Звучит как-то постыдно.
— Некоторые считают именно так. Ты шокирована. — Он поцеловал ее. — Забудь. Давай ляжем в постель.
Он поднял ее на руки, отнес в свою комнату и положил на кровать. Она ждала, пока он прикрутит лампу, обдумывая его просьбу.
— Может… — начала она.
— Может?
— Леди делают такое?
Он лег рядом.
— Думаю, что не все. Некоторые.
— Те, что участвуют в оргиях?
— Не только. Забудь об этом. Мне следовало подождать лет пять, прежде чем вообще это предлагать.
— Через пять лет такое предложение, возможно, показалось бы мне забавным. По-моему, оно относится к разряду тех, о которых говорят «куй железо, пока горячо».
— Именно так я и подумал, но…
— Меня не только удивила странность этого предложения. Я колеблюсь, потому что… — Она бросила взгляд на предмет их дискуссии. — Мне кажется, что твое предложение имело бы смысл и было бы менее странным, если бы я знала, что он приятный на вкус.
Он прикрыл глаза рукой и рассмеялся.
— Ничем не могу тебе помочь. Я не знаю.
— А у тебя есть какое-нибудь вино?
Он взглянул на нее с удивлением.
— Есть портвейн.
— Мне нравится портвейн.
Он тут же вскочил и вернулся с бокалом и графином с вином. Она отпила глоток и указала ему на постель. Он снова лег.
Она пролила несколько капель вина на его грудь и пах, а потом постаралась как следует облить нужную ей часть тела. Немного вина при этом пролилось на простыни.
— О Боже. Драммонду это не понравится.
— К черту Драммонда.
Он хотел ее схватить, но она оттолкнула его руки.
— Не двигайся. Я не хочу испачкаться в этом портвейне, да и жемчуг может пострадать. Лежи тихо и надейся, что я все сделаю правильно, прежде чем струшу.
Он заложил руки за голову.
— Что бы ты ни сделала, я переживу.
Однако он храбрец, подумала Верити. Она встала на четвереньки и, опустив голову, стала слизывать вино с его груди. Кажется, ему понравилось. Ее язык спускался все ниже и достиг низа живота. Когда она добралась до торчащей плоти, лизать ее показалось ей обычным делом. Ее язык порхал, а Хоксуэлл пришел в состояние полной эйфории.
Он обречен.
Эта мысль пришла в голову Хоксуэллу, когда он — в блаженно-расслабленном состоянии — держал Верити в своих объятиях.
Обречен. Сейчас ему это было все равно. Но даже после самых страстных ласк он не мог не думать о том, что ему необходимо знать правду.
Его немного утешало то, что он никоим образом не заставлял Верити экспериментировать. Он пообещал выполнить любую ее просьбу перед тем, как она дала свое согласие.
Но это могло быть… все, что угодно.
Хуже того. Он был совершенно уверен, что она почувствовала свою силу и знает теперь, как получить все, что захочет. Снова и снова, и так до конца своих дней.
Он не мог отделаться от ощущения, будто только что уступил в борьбе, которую он, сам не понимая почему, вел.
Она не спала, но была по-своему удовлетворена. Но не так, как он хотел бы. Как ему было нужно. Когда он придет в себя, он об этом позаботится. Его тело уже было почти готово.
Он потрогал ожерелье, восхитившись мягким свечением жемчужин на ее прелестной груди.
— Ну и какое же одолжение? Какова просьба?
Прикусив нижнюю губу, она следила за движением его пальцев из-под полуопущенных век.
— Ты не должен выполнять свое обещание. Оно было дано под моим давлением.
— Я не был обманут, и мне не нужны оправдания. Говори, что это.
— Мне нужна твоя помощь. Ты лорд. Ты знаком со многими людьми и можешь получить ответы там, где не могу я. Помоги мне узнать, что случилось с сыном Кэти.
— С Майклом.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы я нашел Майкла.
Он не рассердился, но настроение испортилось, а блаженство улетучилось. Конечно, она хочет узнать, что случилось, уверял он себя. Это ничего не значило. Этот Майкл не был соперником.
Но другой голос, прозвучавший из глубины души, напомнил ему, что она была рождена для Майкла или для такого мужчины, как он, и что на самом деле она никогда не хотела графа Хоксуэлла.
Однако самым странным, самым невыносимым и даже самым удивительным было то, как печально звучал этот внутренний голос, будто признавая правду, скрывавшуюся за наслаждением, каким бы восхитительным оно ни было.
Это признание самому себе вызвало в нем гнев и боль. Он смотрел на жемчужины, на белизну ее кожи, на ее тонкий профиль и понимал, что малютка Верити Томпсон, дочь металлурга, украла его сердце и он обречен любить ее. Понапрасну.
Обречен.
— Все равно, будет ли новость плохой или хороший, я хочу знать, что с ним случилось. Даже если окажется, что он мертв.
— А если он жив? Что тогда? Ты захочешь, чтобы я помог ему выйти на свободу? Или привезти его обратно в Олдбери?
Гнев уже перерос в ярость и был готов вырваться наружу, чтобы заглушить печаль, свинцовой тяжестью навалившуюся на грудь.
Она повернулась к нему лицом.
— Мне жаль, что я об этом попросила. Но дело не просто в Майкле… Я думаю, что многих постигла та же участь. — Она рассказала ему о странной теории Бертрама, Клебери и других — возможно, и Олбрайтона, — приводившей к тому, что пропадали люди. Закончив рассказ, она поцеловала его. — У меня, конечно, нет доказательств. Я знаю, что нечестно просить тебя.