Твоя горничная уверила меня, что собрала все твои любимые платья, а также украшения. Бертрам и его жена больше никогда не вернутся в дом на горе, так что он в полном твоем распоряжении. Я уверен, что к тебе вернутся хорошие воспоминания, а плохие исчезнут, как только комнаты дома огласятся твоим веселым смехом.
Возвращаю тебе твою жизнь не потому, что я от тебя устал, Верити. Я не хочу, чтобы ты так думала. Совсем наоборот. Однако я понял, что твоя жизнь должна быть иной, пусть даже я потеряю жену, которую уже полюбил.
Похоже, мистер Боуман — приличный молодой человек. Он мне нравится даже больше, чем хотелось бы. Надеюсь, что он благополучно довезет тебя до Олдбери, а я буду избавлен от трудных проводов.
Твой покорный слуга
Хоксуэлл».
Глава 27
Хоксуэлл вошел в библиотеку своего лондонского дома, снял пальто и развязал галстук. Встреча с друзьями отвлекла бы любого нормального человека, но он так и не смог развлечься. К счастью, вернувшиеся из Эссекса Саммерхейз и Одрианна были настоящими друзьями и не дали понять своему гостю, что общение с ним в его теперешнем настроении не доставило им удовольствия.
Он налил себе бренди и, подойдя к письменному столу, бросил взгляд на сложенные там бухгалтерские книги. Откладывать их изучение уже было нельзя, но это занятие не сулило ничего хорошего. Сейчас он имел доступ к богатству, которое выправит его положение. Он может себе помочь. Но на самом деле это богатство ему не принадлежало, и у него не было права им распоряжаться.
Сведений о том, что Верити подала прошение, пока не поступало, но это было лишь делом времени. Ее не было дома десять дней, и она наверняка уже поселилась в Олдбери.
От нее пришло одно письмо, отправленное еще с дороги в Олдбери. Оно было коротким, благодарственным и… двусмысленным. Он выучил его наизусть и все время повторял про себя, даже во время разговоров за обедом или спектаклей в театре.
«Дорогой лорд Хоксуэлл!
(Означало ли такое обращение, что между ними установилась дистанция, или это была просто привычная форма, принятая в письмах?)
Вы уехали, прежде чем я успела выразить свою бесконечную благодарность за то, что вы нашли моего дорогого друга детства. У меня также появилась возможность воспользоваться вашим великодушием и съездить в Олдбери.
Вы даже не знаете, какой вы замечательный человек. Я люблю вас за это.
Верити».
«Я люблю вас за это». Он закрыл глаза и увидел ее сидящей на подоконнике в тот последний день.
Все же это признание в любви что-то значило, хотя это была не та любовь. Но признание было смелым и честным. Она могла бы написать «я бесконечно вам признательна». Или что-то в этом роде.
Он был доволен, что она так написала и что призналась. Это ничего не изменит, но все равно было приятно. Теперь он знал, что не был полным идиотом, который видел и чувствовал только то, что ему хотелось, а не то, что было на самом деле.
Однако он отчетливо понимал, что ею движет долг, а не любовь к нему. Он не мог винить ее за это. Большинство поступков в его собственной жизни были продиктованы долгом. Поэтому с его стороны было бы неблагодарностью отказывать ей в том, что и она руководствуется долгом, определяя свой выбор.
Бухгалтерия подождет до завтра, решил он и улегся на софу перед зажженным камином. Ночь обещает быть холодной, так что, перед тем как отправиться спать, надо не забыть сходить в оранжерею и проверить, хорошо ли закрыты окна.
Одно из растений погибло, несмотря на неумелые попытки садовника спасти его. К концу зимы все, наверное, погибнет, а жаль. Ему нравилось приходить сюда, когда он возвращался после сессий в парламенте. На заседаниях не прекращались ругань и дискуссии, и он чувствовал, как его тянет в этот стеклянный дом с зелеными растениями. В оранжерее все еще витал дух Верити, так что здесь он мог предаваться ностальгическим воспоминаниям.
На диване лежала карманная карта, по которой он прослеживал путь Верити на север. Он открыл карту на странице, где был обозначен регион вокруг Олдбери.
Он слышал, как слуга вошел в дверь за его спиной, — видимо, для того чтобы подбросить дров в камин. Он повернул голову и…
Это был не слуга.
Верити положила на стул ридикюль и зонтик и начала расстегивать жакет.
Он встал, не понимая, почему она здесь, и в то же время не смея надеяться.
Улыбнувшись, она подошла к нему и, встав на цыпочки, быстро поцеловала в щеку.
— У тебя такой же вид, какой был у мистера Тревиса, когда я вошла в тот день в его дом рядом с заводом. Это действительно я, Хоксуэлл, а не призрак.
Да, на призрак она была не похожа.
Она сняла жакет. На ней было жемчужное ожерелье.
Он притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы. Слишком крепко. Даже с каким-то отчаянием. Но в этот поцелуй он вложил всю свою благодарность и любовь.
Какой-то шум за дверью отвлек их. Верити оглянулась через плечо.
— Наверное, принесли мои чемоданы.
— Значит, ты вернулась ко мне насовсем?
— Да, Грейсон. Я вернулась. Я вернулась домой.
Они сидели на диване в библиотеке. Верити закуталась в шаль и прильнула к мужу.
— Ты не так долго оставалась в Олдбери, — сказал он. — Если учесть дорогу туда и обратно — не более четырех дней.
— Я оставалась достаточно, чтобы запаковали и отправили все имущество моего кузена. Достаточно, чтобы выгнать плохие воспоминания из дома моего отца, как ты советовал. Кроме того, я узнала, что мистер Олбрайтон приказал арестовать четырех человек, которые были в сговоре с моим кузеном. До Клебери ему, конечно, не удалось добраться, но думаю, что суд палаты лордов не замедлит себя ждать.
А самое главное — она оставалась в Олдбери достаточно, чтобы быть абсолютно уверенной в том, что не хочет остаться там навсегда.
Перед тем как отвергнуть жизнь в Олдбери, ей было необходимо понять, какой же она будет, если останется. Майкл не имел к этому никакого отношения. Как только он вошел в комнату там, в «Редчайших цветах», ей сразу стало ясно, что брак между ними невозможен. Хотя все остальные остались для нее такими же близкими людьми. Она поняла это, пообщавшись с домочадцами и встретившись с мистером Тревисом. Но проблема была в том, что она хотела быть женой и возлюбленной Хоксуэлла.
Верити поняла, что не может жить без него. А если попытается, то не будет ни радости, ни наслаждения, ни страсти.
— Палата лордов разберется с Клебери, — сказал Хоксуэлл. — Улики слишком серьезны и полностью его изобличают.
— Мистер Олбрайтон нашел два трупа. Тем людям, которых запихнули в плавучие тюрьмы, еще повезло. Майкл просил меня поблагодарить тебя за то, что ты избавил его от ада. Он считает, что ты поступил благородно, разыскивая его.
— Я сделал это не для того, чтобы выглядеть благородно.
Она поцеловала его в щеку и провела пальцем по его губам.
— Ты сделал это потому, что для меня это было важно, хотя и недоумевал, почему я так беспокоюсь о Майкле. Я также знаю, почему ты оставил нас одних, Грейсон. Мужчина должен очень любить женщину, чтобы вот так повернуться и уйти, предоставляя ей свободу.
— Ты хочешь сказать, что я поступил как идиот?
— Ты не услышал признание женщины, которая сказала старому другу, что ее муж самый лучший человек на свете и она счастлива в браке с ним.
Он повернул голову, чтобы заглянуть ей в лицо.
— Ты действительно так сказала?
— Да. А еще мне очень хотелось ему рассказать, какое наслаждение ты мне доставляешь в минуты нашей близости, но это было бы неприлично. Признаюсь, я все же сказала, что ты часто видишь меня неодетой.
Он засмеялся.
— Ты невероятная женщина.
— Я многое ему не сказала из того, что хотела. Ни тогда, ни во время нашей поездки на север. И не потому, что это было не для его ушей. Просто сначала я должна сказать это тебе, а потом уже своим друзьям и твоим. Майклу и Кэти. Всем, кто захочет меня выслушать.
— И что же ты хотела сказать?
Она опять его поцеловала.
— Я хочу сказать, что влюблена в своего графа, что он дает мне больше, чем заботу и наслаждение. Его любовь трогает мою душу и сердце и заставляет меня улыбаться. Твои друзья найдут это забавным, не так ли, Хоксуэлл? Я сбежала со свадьбы, чтобы быть свободной, а теперь благодарна тебе за то, что ты остался со мной.
Он уже не смеялся. Даже не улыбнулся. Он снова заглянул ей в лицо, а она увидела, что он удивлен.
— Я не умею говорить таких слов, Верити. Особенно когда это важно.
— А я и не жду. Твои действия красноречивее слов, Хоксуэлл. Самым прекрасным поступком, какой только можно вообразить, было предложение вернуть Верити Томпсон ее прежнюю жизнь. Я хочу, чтобы ты знал: в тебе есть все, что мне нужно, и я горжусь тем, что стала твоей графиней.
Он поцеловал ей руку.
— Я уже привык к мысли, что буду любить тебя без взаимности, Верити. Что хотя ты и смирилась с вынужденным браком, твое сердце всегда будет бунтовать и ты будешь сожалеть о том, что твоя жизнь не такая, какой ты ее себе представляла. Твои слова сделали меня счастливейшим человеком на свете.
Они обнялись и поцеловались. Поцелуй был особенный — нежный и искренний. Она наслаждалась его вкусом и чувствовала, как ветерок свободы уносит с собой остатки былых несчастий и обид.
Она положила голову ему на грудь. Оба молчали. Это был момент, который запомнится ей навсегда.
Они оставались в таком положении, может, час, а может, несколько минут.
— Я думаю, что нам надо найти кого-то взамен Бертрама, — наконец сказала она.
— Да, вероятно.
— Я уверена, что почти всю работу может выполнять мистер Тревис. Заключать контракты и тому подобное.
— Но тогда у него не останется времени работать на станках. Он не сможет изготавливать наконечники для сверл.
Наступила пауза. К этой теме можно будет вернуться потом, решила она.
— Мне говорили, что некий молодой человек по имени Майкл Боуман может заменить в этом деле Тревиса, если мы решим доверить ему секрет, — сказал Хоксуэлл. — Возможно, он сможет выполнять некоторые обязанности Тревиса, а Тревис — обязанности Бертрама. Важные решения будем принимать мы.
— Такое решение вопроса возможно.
— И ты его одобряешь, я полагаю.
— Оно будет означать, что по крайней мере несколько раз в году придется приезжать в Олдбери, чтобы знать, как идут дела.
— Я не думаю, что это будет слишком обременительно.
Она прижала его к себе. Любовь так переполняла ее сердце, что оно начало болеть. Он снова возвращает ей дом. Она будет управлять наследством отца, как и было предусмотрено.
Она не знала, что любовь, укоренившись в сердце, может расти и расцветать, даже если тебе кажется, что она и так уже заполнила тебя целиком.
— Хоксуэлл, как ты думаешь, слуги уже разошлись по своим комнатам?
— Наверное. А почему ты спрашиваешь?
— Хорошо бы они уже ушли, а то у меня на уме что-то неприличное.
— Ну-ка расскажи, — рассмеялся он.
— Дорогой, я провела много часов, вспоминая обо всех тех неприличных вещах, что мы делали. Я не могу себе представить, что могла бы позволить такое с каким-либо другим мужчиной. — Она встала на софе на колени, поцеловала его и дала волю своей фантазии.
Он задрал ей юбки, и она уселась к нему на колени.
— Именно так я себе это и представляла в одном сне, — сказала она, не отрывая от него взгляда. — Просто я слишком рано проснулась… до того как… — Она распахнула шаль и начала расстегивать пуговицы платья. — Разве не удобно, что это платье расстегивается спереди?
— Еще более удобно, что под ним у тебя ничего нет. Неудивительно, что я тебя люблю. Ты задумала это с той минуты, как проснулась.
— Я надеялась. — Она широко раздвинула полы лифа, так чтобы ее грудь предстала перед ним во всей красе. — Прикасайся ко мне так, как это было в моем сне, и говори, как ты меня любишь. А я буду признаваться в любви тебе. Мы будем признаваться в этом друг другу снова и снова, всегда.
— Я люблю тебя, Верити. Ты прекрасна.
Он повторял слова любви снова и снова. Он повторял их, лаская ее грудь и бедра, и между поцелуями, и как только вошел в нее. Вожделение начало свой волшебный путь к вершине свободы и безумия.
Она обхватила его за шею, а он двигался внутри ее.
— Какое это чудо, — бормотала она между стонами удовольствия. — Ты заполняешь меня всю целиком — мои чувства, мое сердце и тело.
И она знала, что так и должно быть.