— Вам нравится то, что вы видите? — спросил Хоксуэлл.
— Я предпочитаю менее формальный дизайн, но здесь все прекрасно.
— В таком случае вам, вероятно, больше понравится то, как сделан сад при их городском особняке. Ведь вы, — усмехнулся он, — его никогда не видели, не так ли? Вы же не навещали там Одрианну, потому что рисковали встретить ее мужа, который узнал бы вас.
— Нет, я никогда у нее не была. — Она остановилась у гладиолусов и машинально оторвала увядший цветок.
— Надо отдать вам должное, вы очень умело скрывали свою тайну. Странно, что все леди, окружавшие вас, не чувствовали себя обманутыми, как следовало бы ожидать.
— Вам не понять, что мы принимаем друг друга такими, какие есть, и придерживаемся определенных правил. Никто из нас не рассказывает секреты своего прошлого, поэтому все довольны.
— Очень странный дом. Говорите, что есть правила? Что-то вроде монастыря, аббатства или школы?
— Похоже. Но мы делаем все осознанно. Например, как независимые взрослые люди, не требуем друг от друга никаких объяснений относительно того, что мы делаем и куда идем. Не вмешиваемся в личные дела друг друга. Каждая из нас в меру своих возможностей вносит свою лепту в общее хозяйство. Одрианна дает уроки музыки, а у Селии есть небольшой доход. Я работаю в оранжерее и саду.
— Все это еще более необычно. Необходимо, чтобы у каждой была своя тайна. Вы принимаете неопределенность в других, потому что это дает им возможность принимать ее в вас.
— Секрет успеха не в тайнах, а во взаимной симпатии. Я не думаю, что у кого-нибудь из нас много тайн, кроме меня.
— В этом вы не правы. Вам, например, никогда не приходило в голову, что миссис Джойс, возможно, не требует от вас отчета о вашем прошлом, потому что не хочет рассказывать о своем?
Она остановилась.
— Что вы имеете в виду?
Он пожал плечами.
— Только то, что для вдовы армейского капитана — Саммерхейз рассказывал мне ее историю — это поместье слишком большое. Не спрашивая вас о вашем прошлом, она защищает свое.
— Полагаю, что вы намекаете на что-то скандальное.
— Я просто размышляю вслух, вот и все. Не притворяйтесь, что вы шокированы. Вы могли и не спрашивать, но все же наверняка задумывались.
— Вы намекаете, а не просто размышляете. Я этого не потерплю. Дафна мне как сестра. Вы пытаетесь ее очернить из-за того, что она меня приютила.
— Возможно. Признаю, что это нечестно. Приношу свои извинения.
Что-то он слишком быстро сдался. Она сомневалась в его искренности. Он просто старается ее умаслить, чтобы ей понравиться.
Они дошли до конца цветника. Впереди были кусты, деревья и дикая природа.
— Прошу меня простить, но мне хотелось бы вернуться в свою комнату и отдохнуть перед обедом.
— И написать письмо?
— Может быть.
— Кому это вам так не терпится написать письмо? Поскольку вы потребовали, чтобы я держал в секрете ваше воскрешение, пока мы здесь, я удивлен, что вы намерены так быстро о себе кому-то сообщить.
— Я должна написать Кэти Боуман. Она мать того семейства, которому угрожал Бертрам. Она многие годы была экономкой у моего отца, а ко мне относилась по-матерински.
— Это, видимо, та женщина, которая горевала о вас. Я понимаю, что вы хотите как можно скорее исправить эту печальную ошибку.
Теперь он намекает на ее вину. Она и вправду ее чувствовала. Поскольку Кэти не умела читать, кто-то должен будет прочитать ей это письмо. Скорее всего это будет викарий. Может, он предложит Кэти продиктовать ответ.
Верити очень на это надеялась. Как это будет чудесно, если окажется, что Нэнси солгала и Бертрам ничего не сделал с сыном Кэти Майклом, что Майкл по-прежнему занимается кузнечным ремеслом, которому когда-то его научил ее отец. Она не могла на это надеяться, но молиться-то она могла.
— Я пока прощаюсь с вами, лорд Хоксуэлл. Увидимся вечером.
Она хотела повернуться и уйти, но он взял ее за руку и остановил.
— Подождите, Верити. Сначала я хочу получить свой поцелуй. Даже несколько.
— Несколько?! Мы договорились о трех поцелуях в разное время, а не о трех сразу.
— Вы упустили этот пункт в нашем контракте. Как это непростительно с вашей стороны.
Он тихо рассмеялся. Она попятилась в сторону высоких кустов рододендрона, пытаясь спрятаться за ними.
— Это нечестно.
— Радуйтесь, что я потребовал всего три поцелуя в день, а не больше. На самом деле я не требую сегодняшних поцелуев, особенно сразу всех. За вами вчерашний долг.
— Мы не договаривались, что вы можете их копить, и если вы забыли использовать их в понедельник, потребовать долг во вторник.
— Но мы не говорили, что это не разрешается.
— Так я говорю об этом сейчас. Если бы таково было правило, вы могли бы полнедели обходиться вообще без поцелуев, а мне пришлось бы терпеть двенадцать или пятнадцать поцелуев за один день.
— Какая приятная мысль, однако. Но вы можете избежать такой печальной судьбы. Просто целуйте меня три раза, пока день не кончился, и будете в безопасности.
Он явно дразнил ее.
Как могло случиться, что это вполне разумное соглашение о трех поцелуях могло обернуться против нее?
— Ладно, пусть будут три, — согласилась она. — Так, чтобы я не была должна.
Она подошла к нему, встала на цыпочки и прикоснулась быстрым поцелуем к его губам. Потом она собралась клюнуть его еще раз, но он отклонился.
— Это один, — сказал он. — Еще два.
Похоже, он здорово веселился на ее счет. Она выпрямила спину и приготовилась к следующим поцелуям.
А он взял в ладони ее лицо, и она вздрогнула. Прикосновение было нежным, но очень интимным. Ощущение от прикосновения его теплых ладоней смутило ее.
— Мы не договаривались, что вы можете так ко мне прикасаться. Вы должны просто…
— Замолчите, — пробормотал он у самых ее губ. — Если я целую женщину, я делаю это так, как надо.
«Как надо» означало следующее: он внимательно смотрел на нее и одновременно проводил большим пальцем по ее губам, отчего они вдруг стали страшно чувствительными; потом он начал покусывать ее нижнюю губу, и она вздрогнула, словно ее пронзило стрелой. А когда его губы, наконец, сомкнулись на ее губах, у нее перехватило дыхание.
Она отступила не сразу. Она даже не была уверена, что сможет это сделать. Этот поцелуй вызвал в ней что-то такое, что заставило ее забыть, что она вообще хотела от него оторваться.
Все еще не отпуская ее лица, он внимательно посмотрел на нее своими синими глазами, видимо, довольный тем, что увидел.
— Это два поцелуя.
— Довольно!
Он покачал головой и поцеловал ее еще раз.
От этих поцелуев, от его близости, от вызванных всем этим ощущений она растерялась. Она и не подозревала, что поцелуи могут быть столь долгими и сложными. Ряд восхитительных движений губами и даже языком по ее щекам, потом снова по губам. Ничего похожего на поцелуи Майкла, когда она была еще девочкой. Эти были гораздо более опасными, и она реагировала на них совсем по-другому.
Она пришла в ужас оттого, что не могла оторваться еще несколько секунд. Когда же ей это удалось, она поняла, что, согласившись на поцелуй, который, если быть точным, следовало считать за несколько, она попала в ловушку.
Воспоминание о Майкле помогло чарам рассеяться. Между Майклом и ею не было никаких взаимоотношений. Он, возможно, вообще уже мертв, а если и жив, ему ничего не известно о ее планах. И все же… Она отвела со своего лица ладони Хоксуэлла и сделала большой шаг назад.
— Я считаю, что в общей сложности это было больше, чем три поцелуя. Вы использовали часть завтрашних.
— Я от силы использовал лишь половину одного сегодняшнего поцелуя.
— Он был слишком долгим.
— Это вам решать, а не мне. Если вы не хотите прервать поцелуй, не ждите, что я сделаю это за вас.
Она страшно покраснела, повернулась и ушла. Ей придется запомнить на будущее, что поцелуй следует заканчивать быстро. Сегодня он просто застал ее врасплох, вот и все.
Когда она соглашалась на эту часть сделки, то даже не предполагала, что поцелуи могут быть разными. Теперь она поняла его намерения и будет начеку.
Глава 6
Свет раннего вечера отражался в спокойной глади небольшого пруда и отбрасывал золотистые блики на скатерть, посуду и волосы дам.
Хоксуэлл поймал себя на том, что слишком часто смотрит на Верити. Эти поцелуи сегодня днем были такими сладкими, а ее реакция просто его очаровала.
Если бы она не была его женой, он мог бы даже почувствовать себя немного виноватым за то, что воспользовался ею. Но поскольку она принадлежала ему по закону, он не ставил под сомнение свои права и мог лишь радоваться тому, что она ничего не понимает в поцелуях.
Ведь это означает, что раньше ее не очень-то многие целовали. Впрочем, это не исключало возможности, что она сбежала от него в надежде соединиться с другим мужчиной. Она все еще могла быть влюблена в кого-то и по этой причине предложила эту глупую идею об аннулировании брака.
Он отметил ее осанку и идеальные манеры. В том, как она вела себя за столом, было что-то от недавней выпускницы школы по этикету. Прежде чем обратиться к нему или Себастьяну, она делала паузу, словно обдумывая то, что хочет сказать, и желая при этом быть уверенной, что ее речь будет достойна леди.
— Я рада, что тебе нравятся твои комнаты, — сказала Одрианна, обращаясь к Верити. — Это мои любимые комнаты. Солнце и зеленый цвет напоминают мне о весеннем саде.
— А за окном растет большое дерево, — подхватил Хоксуэлл. — Я думаю, что она хочет на него залезть. Она сказала, что это можно сделать за четыре минуты. Похоже, она специалист. А в Камберуорте она никогда не лазила по деревьям?
— Я никогда не видела. Однако у нас есть высокая яблоня в самом дальнем углу, но спелые яблоки с верхних веток никогда не пропадали зря.
— В детстве вы, наверное, были активным ребенком, леди Хоксуэлл? — сказал Себастьян.
Обе женщины замерли, а Себастьян притворился, что не заметил этого. Хоксуэлл обрадовался, поскольку такое обращение к Верити свидетельствовало о том, что у него, вероятно, есть союзник.
— Я жила с отцом в его доме рядом с заводом, а играла в поле позади дома. Он многие годы не замечал, что я расту, так что мое детство длилось дольше, чем у многих других девочек.
— А когда он это понял? — спросил Себастьян.
— Он поступил так, как любой отец, если его дочь растет без матери. Он нанял гувернантку. — Она скорчила гримасу и на мгновение стала похожа на девочку из своего детства.
— И началась муштра, — предположил Себастьян.
— С утроенной силой, чтобы восполнить потерянные годы, — призналась Верити. — Она очень серьезно взялась за мое образование и воспитание. Каждый день она читала мне лекции о том, как ведут себя в свете и каковы последствия греха.
— Я могла бы помочь твоему отцу сэкономить кучу денег, — вступила в разговор Одрианна. — Все это можно найти в книгах, которые стоят менее шиллинга каждая. Ты ведь помнишь эти книги, Себастьян, не так ли? Те, что давала мне твоя мать?
Себастьян закатил глаза, вспомнив о постоянных оскорблениях своей матери. Одрианна рассмеялась. Верити тоже засмеялась — в первый раз за три дня.
Ее глаза при этом засияли, а на одной щеке появилась ямочка. Ее смех не был ни глупым, ни визгливым. Он был мелодичным и очень приятным.
— Я не была слишком прилежной ученицей, — продолжила свой рассказ Верити. — Признаюсь, я временами доставляла ей немалые неприятности. Если урок казался мне уж слишком скучным, я удирала в дом Кэти, где на час или два могла вновь становиться ребенком.
— Возможно, ты и ненавидела эти уроки, но ты их хорошо усвоила, — сказала Одрианна. — Даже Селия признала, что ты прирожденная леди, а ее не так-то легко одурачить.
— Думаю, что на самом деле она нисколько не была мной одурачена. Она заметила, что я пересказываю школьные уроки, а не говорю об опыте собственной жизни.
То, как ловко она это ввернула, не прошло для Хоксуэлла незамеченным. В который раз она напоминала ему, что они «не подходят друг другу». Он подумал — может быть, в ней живет страх, что и он, и высший свет всегда будут считать ее неподходящей женой.
Ей это будет неприятно. Даже сейчас, рядом с ним и Себастьяном, должно быть, мучительно репетировать про себя каждое слово и действие.
— Вы написали письмо Кэти? — спросил Хоксуэлл. — Эта женщина многие годы служила экономкой у мистера Томпсона, — пояснил он для Одрианны и Себастьяна.
— Я его почти закончила. Мне хотелось бы отправить его завтра, Одрианна.
— Конечно. Кому-нибудь еще ты должна написать?
— Мистеру Тревису, — ответила Верити, подумав. — Мне хочется кое о чем узнать, и я уверена, что он честно ответит на мои вопросы. Но мне следует подождать, когда моя ситуация станет более определенной.
«Твоя ситуация в том, что ты замужем», — подумал Хоксуэлл. Ее оговорка ясно свидетельствовала о том, что она по-прежнему надеется изменить эту ситуацию. Ему придется объяснить ей, и притом твердо, насколько беспочвенны ее ожидания.
— Кто такой мистер Тревис? — спросила Одрианна.
— Он управляющий заводом. Он также единственный человек, которому мой отец доверил полный секрет изобретенного им сверлильного станка. Мистер Тревис наверняка все еще на своем месте. Бертрам не сможет от него избавиться.
— Это рискованный шаг, — сказал Себастьян. — Что, если что-нибудь случится с мистером Тревисом? Производство может полностью прекратиться.
— Я имела в виду, что он был единственным мужчиной, которому доверял мой отец. Пока гувернантка вдалбливала в меня этикет, мой отец учил меня кое-чему другому. Мне тоже известен его секрет.
Хоксуэлл запечатал письмо, написанное тетке. Он просто объяснил, что его задержали дела и что он не появится в Суррее еще по крайней мере неделю, а может, и дольше. Другое письмо, кузине Коллин, было менее обстоятельным.
Его не волновало, что он обманывает тетку по поводу появления Верити. Другое дело Коллин. Она принимала активное участие в организации его брака и больше всех расстроилась, когда Верити исчезла. Она по-настоящему горевала, потому что уже считала Верити почти своей сестрой. Впрочем, у Коллин была большая практика по части оплакивания, и, возможно, у нее это вошло в привычку.
Он достал чистый лист бумаги и начал обдумывать, как написать следующее письмо. Он обещал никому не сообщать о том, что нашлась Верити, пока они будут в Эссексе, но за обедом он пришел к выводу, что ему все же следует связаться с ее попечителем, мистером Торнапплом.
Отношения между попечителем и Хоксуэллом были не самыми лучшими. Прошлой весной обнаружилось, что кто-то нанял сыщика для расследования исчезновения Верити. Хоксуэлл думал, что за этим стоит Бертрам, но потом выяснилось, что это был попечитель. Поскольку этот сыщик задавал наводящие вопросы относительно мужа пропавшей невесты, сам собой напрашивался единственный вывод — Торнаппл предполагает самое худшее.
Хоксуэлл очень тщательно подбирал слова, чтобы его обращение мало чем отличалось от прежних, но представил дело так, что ему интересно, правда ли, что возможно новое расследование исчезновения Верити.
Упоминание Верити имени мистера Тревиса огорошило Хоксуэлла. Возможно, было ошибкой поверить на слово Бертраму Томпсону, заявившему, что он управляет бизнесом, и согласиться на то, что после того, как Верити выйдет замуж, Бертрам получит полную свободу действий. Теперь выясняется, что Бертрам на самом деле не только не является управляющим, но даже не знает деталей изобретения, сделавшего завод таким процветающим. Их знают лишь мистер Тревис и Верити.
Хоксуэлл закончил письмо, запечатал и отложил в сторону. Потом лег на кровать. В открытое окно с моря дул прохладный ночной ветерок. Грешно было тратить на сон такую приятную ночь.
Впрочем, он и не ждал, что ему удастся уснуть. Сначала его начнут одолевать низменные инстинкты, напоминающие ему, что совсем рядом, в соседней комнате, лежит в постели очаровательная женщина, на которую он имеет законное право. Потом ему придется подавить свою физическую реакцию и прекратить вызванные ею видения.
Если бы он верил, что она настолько равнодушна, какой хочет казаться, ему было бы легче с собой справиться. Он слишком хорошо знал женщин, чтобы обманываться на этот счет, и было очень трудно сдержать обещание, данное Верити, притом что ее глаза и вздохи свидетельствовали о вожделении, которое она пыталась отрицать.
Она объяснила причины своей просьбы, но он подозревал, что были и другие. Например, причиной могла быть надежда на то, что он все же согласится на аннулирование брака. Или на то, что ей снова удастся сбежать. Да мало ли…
Возможно, ответ ее попечителя на его письмо прояснит некоторые стороны дела ее отца. Он мог бы узнать подробности уже два года назад, но в то время он, к сожалению, не слишком ко всему прислушивался и уж тем более не вникал ни в какие подробности.
А все его гордость. Он был бы рад получать весьма значительную прибыль, которую давал завод, а еще больше он был в восторге оттого, что может получить все это богатство до ее совершеннолетия, но он ничего не хотел знать о самом заводе. Теперь, очевидно, пришло время выяснить то, чем он пренебрег два года назад.
Какой-то звук отвлек его от размышлений. Какое-то шарканье неподалеку, почти под его окном. Наверное, какое-то животное, подумал он, встал и подошел к окну.
Его глаза понемногу привыкали к темноте. Звук повторился. Он доносился со стороны дерева рядом с окном Верити. Он стал вглядываться и увидел что-то светлое, распростертое на верхних ветках, подходивших почти вплотную к стене дома и подоконнику комнаты Верити.
Потом эта светлая форма плавным движением отделилась от здания, и он услышал тихий смешок радости.
А чему он удивился? Разве не он бросил ей вызов? Не искушал ее возможностью обрести свободу?
Она сказала, что на это дерево понадобится всего четыре минуты.
Верити никогда не залезала на ту высокую яблоню, которая росла в саду Дафны — узкие юбки платьев не позволяли, — но с помощью стремянки ей удавалось взобраться на самую низкую ветку, а оттуда сбивать граблями спелые плоды с верхних веток.
Она уже давно не лазила по деревьям, но умение осталось. Перевязав пеньюар в трех местах: между ног на манер панталон, под коленями и вокруг бедер, — она обрела некоторую свободу движений. Теперь можно попробовать. Но в следующий раз, когда она решит бежать по-настоящему, придется надеть что-либо более приличное.
Она перебралась на дерево, и ее вдруг переполнило забытое, дремавшее где-то в глубине души детское ощущение радости. Наверное, то же испытывает птица высоко на дереве. Это было совсем не то, что смотреть из окна. Ветки образовали как бы домик, куда никто не мог войти.
Устроившись на толстой ветке, Верити посмотрела на небо. Луна была неполная, но звезды светили ярко. Ей понравилось, как на фоне неба от легкого ветерка трепетали листья.
Она глубоко вдохнула соленый морской воздух, обещавший свободу, и у нее даже немного закружилась голова. Оттого, что она жива. Просто жива. На этом дереве она опять почувствовала полноту жизни, как когда-то в детстве.
Ей хотелось смеяться. Губы расплылись в широкой улыбке. Она оставалась той же Верити, какой была когда-то. Правда, эта Верити чувствовала себя немного незнакомкой, все еще не уверенной в себе. Ведь за эти годы она выросла, повзрослела.