Как только закрылась дверь, Ганси сказал:
— Ронан, ради бога.
Выражение лица у Ронана по-прежнему было взрывоопасное. Его кодекс чести не предполагал никакой неверности, никаких случайных отношений. Он их не то что не оправдывал — он их просто не понимал.
— Значит, он распутный. Это не твоя проблема, — сказал Ганси.
А Ронан, с точки зрения Адама, не был проблемой Ганси, но они уже как-то об этом спорили.
Ронан приподнял тонкую, как бритва, бровь.
Ганси закрыл тетрадь.
— Со мной это не пройдет. Она не имеет никакого отношения к вашим разборкам.
Последние слова он произнес таким тоном, как будто речь шла о каком-то физическом объекте, который можно было взять и разглядеть со всех сторон.
— Ты обошелся с ней грубо. И выставил нас в невыгодном свете.
Ронан как будто был пристыжен, но Адам знал, что это иллюзия. Ронан совершенно не стыдился своего поведения; жалел он лишь о том, что Ганси был здесь и видел его. Отношения между братьями были всеобъемлюще скверными; для чувств других людей они просто не оставляли места.
Но, разумеется, Ганси, как и Адам, это знал. Он провел большим пальцем по нижней губе. Это была привычка, в которой он как будто не отдавал себе отчет и о которой Адам никогда ему не говорил. Перехватив взгляд Адама, Ганси сказал:
— Блин, ну и мерзко я себя чувствую. Ладно. Пошли в «Нино». Закажем пиццу, потом я позвоню этой гадалке, и всё как-нибудь само уладится.
Вот почему Адам прощал того поверхностного, лощеного Ганси, с которым некогда познакомился. Благодаря деньгам и доброму семейному имени, красивой улыбке и веселому смеху, умению любить и быть любимым (хоть Ганси и боялся, что это не так), он мог завести столько друзей, сколько вздумается. Но ограничился тремя. Выбрал трех человек, которые в противном случае, по трем разным причинам, остались бы одиноки.
— Я никуда не пойду, — сказал Ной.
— Хочешь еще немножко побыть один? — поинтересовался Ронан.
— Ронан, — перебил Ганси. — Меч в ножны. Ной, мы же не заставляем тебя есть. Адам?
Адам рассеянно взглянул на него. От выходки Ронана его мысли перешли к интересу, который Эшли проявила к тетради. Он подумал, что, может быть, когда люди сталкиваются с Ганси и его помешательством, у них пробуждается не только банальное любопытство. Конечно, Ганси сказал бы, что Адам слишком подозрителен, что он без нужды старается держать в тайне поиски, которыми сам Ганси был не прочь поделиться с остальными.
Но Ганси и Адам искали Глендауэра по разным причинам. Ганси тосковал по нему, как король Артур по Граалю. Его влекло отчаянное, хотя и смутное желание принести миру пользу, сделать так, чтобы жизнь заключала в себе не только вечеринки с шампанским и белые воротнички. Это было трудновыразимое стремление разрешить спор, который шел где-то в глубине души Ганси.
Адам, со своей стороны, хотел получить королевский подарок.
А значит, именно они должны были разбудить Глендауэра. Именно они должны были найти его первыми.
— Пэрриш, — повторил Ганси. — Пошли.
Адам поморщился. Он подозревал, что характер Ронана не улучшишь пиццей.
Но Ганси уже схватил ключи от машины и зашагал к двери, обходя миниатюрную Генриетту. Пусть Ронан ворчал, Ной вздыхал, а Адам медлил, он даже не обернулся, чтобы убедиться, что они все идут за ним. Он знал, что они идут. Тремя разными способами Ганси завоевывал их доверие — днями, неделями, месяцами, и теперь они готовы были следовать за ним куда угодно.
— Excelsior, — произнес Ганси и закрыл дверь.
5
Баррингтон Пуп чувствовал себя не слишком бодро, когда брел по коридору Уитмен-хауса, административного корпуса школы Агленби. Было пять часов, учебный день давно закончился, и Пуп приехал только для того, чтобы забрать домашние работы, которые нужно было проверить к следующему дню. Вечерний свет лился в высокие, состоящие из многих стеклянных панелей окна слева; справа доносился гул голосов из кабинетов. В это время суток старые здания напоминали музей.
— Баррингтон, а я думал, у вас сегодня выходной. Ужасно выглядите. Вы больны?
Пуп не сразу сформулировал ответ. Что касалось любых целей и задач, он и впрямь был не здесь. Вопрос исходит от чистюли Джоуны Майло, который преподавал английский старшеклассникам. Несмотря на пристрастие к клетчатым рубашкам и узким вельветовым брюкам, Майло был довольно терпим, однако Пуп не собирался обсуждать с ним свое утреннее отсутствие. Канун дня святого Марка начал обретать в его глазах прелесть традиции — традиции, которая предполагала, что почти до самого рассвета он пил, а затем засыпал на кухонном полу. В этом году у Пупа хватило здравого смысла взять отгул. Преподавать латынь ученикам Агленби само по себе было наказанием. А преподавать ее с похмелья — настоящей пыткой.
Наконец, в качестве ответа, Пуп просто потряс неуклюжей стопкой написанных от руки домашних работ. У Майло глаза полезли на лоб при виде имени на верхнем листке.
— Ронан Линч! Это его работа?
Перевернув стопку, чтобы прочитать имя, Пуп признал, что так оно и есть. В ту же минуту несколько мальчишек, спешивших на тренировку, пробежали мимо, столкнув его с Майло. Скорее всего, ученики даже не поняли, что ведут себя невежливо: Пуп был чуть старше их, и комически крупные черты придавали ему особенно моложавый вид. Его до сих пор можно было спутать со школьником.
Майло отлепился от Пупа.
— Как вы вообще добиваетесь того, чтобы он ходил на уроки?
При упоминании о Ронане Линче в душе у Пупа что-то перевернулось. Потому что речь никогда не шла о Ронане как таковом — только как об одном из неразлучной троицы: Ронан Линч, Ричард Ганси и Адам Пэрриш. Все мальчики в классе Пупа были богаты, самоуверенны и высокомерны, но эти трое, сильнее чем кто-либо, напоминали ему о том, чего он лишился.
Пуп попытался вспомнить, пропустил ли Ронан хоть одно занятие. Учебные дни слились, превратившись в один бесконечно долгий день, который начался, когда Пуп припарковал свою дряхлую машину рядом с шикарными автомобилями учеников Агленби, протолкался сквозь толпу беспечных, смеющихся мальчишек и встал перед учениками, которые в лучшем случае смотрели на него стеклянными глазами, а в худшем — откровенно глумились. Пуп, одинокий и истерзанный, никак не мог позабыть, что некогда был одним из них.
«Когда моя жизнь превратилась вот в это?»
Пуп пожал плечами.
— Не помню, чтобы он прогуливал.
— Впрочем, он ведь приходит вместе с Ганси? — спросил Майло. — Тогда понятно. Эти двое — как ниточка с иголочкой.
Это было странное, старомодное выражение, которое Пуп не слышал с тех пор, как сам учился в Агленби и, в свою очередь, был неразлучен с другом и соседом по комнате, Черни. Он ощутил пустоту внутри, словно от голода. Нужно было остаться дома и выпить побольше, чтобы почтить этот злополучный день.
Он вернулся в настоящее, глядя на список присутствующих, который оставил ему заместитель.
— Ронан сегодня был на занятиях, а Ганси нет. Во всяком случае, на мой урок он не пришел.
— Наверно, из-за всей этой движухи вокруг дня святого Марка, про которую он говорил, — заметил Майло.
У Пупа сразу включилась голова. Никто не знал, что сегодня день святого Марка. Никто его не праздновал, даже мать святого Марка. Только Пуп и Черни, охотники за сокровищами и нарушители порядка, знали о его существовании.
— Что-что? — переспросил Пуп.
— Я не понимаю, что происходит, — признался Майло.
Кто-то из учителей поздоровался с ним, выходя из учительской, и Майло посмотрел через плечо, чтобы ответить. Пупу захотелось схватить коллегу за руку и силой вернуть себе его внимание. Но пришлось собрать волю в кулак и ждать. Повернувшись к Пупу, Майло как будто ощутил его интерес и добавил:
— А с вами Ганси не говорил? Он со вчерашнего дня не замолкает. Постоянно твердит об этих своих силовых линиях.
Силовые линии.
Никто не знал про день святого Марка, и совершенно точно никто не знал про силовые линии. Никто во всей Генриетте. Этого никак не мог знать и один из богатейших учеников Агленби. Особенно в сочетании с днем святого Марка. Это была цель Пупа, сокровище Пупа, его юность. С какой стати об этом трепался Ричард Ганси Третий?
Когда прозвучали слова «силовые линии», возникло и воспоминание: Пуп в густом лесу, с каплями пота на верхней губе. Ему было семнадцать, и он весь дрожал. При каждом биении сердца перед глазами у него вспыхивали алые линии, а деревья темнели. Казалось, листья двигались, хотя ветра не было. Черни лежал на земле. Он еще не умер — но умирал. Его ноги продолжали елозить по неровной земле рядом с красной машиной, сгребая палые листья в кучи. Лица… просто не было. В голове у Пупа шипели и перешептывались потусторонние голоса, слова сливались и растягивались.
— Какой-то источник энергии или типа того, — сказал Майло.
Пуп вдруг испугался, что Майло увидит его воспоминания, услышит загадочные голоса в голове, невнятные, но, тем не менее, не умолкавшие с того самого рокового дня.
Пуп принял спокойный вид, хотя на самом деле думал: «Если ищет кто-то еще, значит, я был прав. Оно там».