Габриэл загрызет любого, кто дотронется до его доченьки.

— Сам знаешь: он не позволит, — вздохнула Эни.

Здесь правила устанавливал ее отец. Правило, касающееся Эни, было простым: он позволит встречаться с ней только тому, кто выстоит в поединке с ним.

— О чем задумалась?

Она посмотрела на гончего, но не ответила.

— Не будь ты его дочкой, я бы рискнул, но становиться у Гейба на дороге… знаешь, как-то не хочется.

Эни вздохнула, но не от разочарования, а от напрасных ожиданий услышать другой ответ.

— Знаю, — буркнула она.

— Убеди отца, что ты не свернешь себе шею, и я первый повезу тебя кататься. Обещаю.

Гончий наклонился и быстро поцеловал Эни в губы.

Поцелуй был мимолетным, но уже в следующую секунду гончего оторвало от Эни и швырнуло к противоположной стене. Он шмякнулся о деревянные планки, и стук удара заглушил выкрикиваемые ругательства.

— Не тронь моего щенка.

Посреди прохода стоял Габриэл. Он широко улыбался, но поза его была угрожающей. Габриэл управлял Дикой охотой, и потому угрозы были для него столь же естественны, как дыхание.

Лежащий на полу гончий оперся о деревяшку и осторожно пощупал затылок.

— Черт тебя побери, Габриэл. Я же ее не трогал.

— Ты коснулся ее губами. По-твоему, это «не трогал»?

Эни встала перед отцом и ткнула его в грудь.

— Я не каменное изваяние. И они тоже. Или тебе странно, что мужчин тянет к женщинам?

Габриэл бросил на нее сердитый взгляд, но руки на дочь не поднял.

— Я Габриэл. Если кто забыл, это не имя, а звание. И ответственность. Стаей командую я. Если кто-то из них, — он оглянулся на все еще лежащего гончего, — хочет заявить о своем желании встречаться с тобой, им достаточно сказать об этом вслух.

— Я ей отказал, — заявил гончий.

— Надеюсь, не из-за каких-то там ее изъянов? — взревел Габриэл.

— Нет, что ты. — Гончий торопливо вскинул руки. — Гейб, она очень даже хороша… но ты же сам запретил.

Не глядя на гончего, Габриэл протянул ему руку.

— Прости… Я… дотронулся до тебя, — пробормотал гончий, бросив боязливый взгляд на Эни.

— Ябеда, — поморщилась Эни.

— Прости, Габриэл. Больше такого не повторится.

Гончий взгромоздился на мотоцикл и выкатился с шумом и ревом, на какие был бы не способен двигатель настоящего «харлея».

На мгновение в конюшне стало совсем тихо. Даже кони замерли.

Габриэл подошел к дочери и взъерошил ей волосы:

— Мой чудесный щенок. Этот пес тебя не заслуживает. Никто из них.

— Ты бы предпочел, чтобы я тут изголодалась до полусмерти, — сказала Эни, отталкивая его руку.

— Но ты совсем не голодная, — усмехнулся Габриэл.

— Была бы, если бы подчинялась куче твоих правил, — огрызнулась Эни.

— Если бы ты подчинялась моим правилам, их было бы куда меньше.

С этими словами Габриэл нанес удар. Эни увернулась. Девчонка обладала правильной реакцией, однако он бил не со всей силой и не вложил в удар всю тяжесть своего веса. Он берег ее, словно маленькую. Для Эни отцовская забота была хуже пощечины. Считай он ее неотъемлемой частью стаи, он бы вел с ней поединок, как со всеми остальными гончими. И учил бы ее премудростям боя.

«Он бы принял меня в стаю», — чуть не плача, подумала Эни.

— Знаешь, Гейб, меня уже воротит от твоей отцовской заботы, — бросила она Габриэлу и побрела к выходу из конюшни.

Габриэлу было не проникнуть в чувства дочери. Как и в чувства очень и очень многих обитателей Темного двора. Гончие питались иными субстанциями, и потому эмоциональный мир Эни был им недоступен. Гончие не могли того, что могли все остальные, и это делало их поведение и поступки еще более жестокими. Особенность, выгодная и для гончих, и для Темного двора в целом. Фэйри Темного двора питались темными эмоциями, тогда как гончим для питания требовался физический контакт. Стая нагоняла страх и ужас, насыщавшие двор, а двор давал столь нужные гончим контакты. Эни была исключением из правил: она питалась тем и другим.

И собственная «исключительность» ее вовсе не радовала.

— Эни! — окликнул ее Габриэл.

Она не остановилась. Не хватало только, чтобы он увидел слезы, готовые вот-вот хлынуть из глаз.

«Одно из доказательств моей слабости», — хмуро подумала она и махнула рукой через плечо.

— Я все поняла, папочка. Я мешаю вашей стае.

— Эни!

Она была уже у двери. Слезы текли по ее щекам, но девушка не оборачивалась.

— Обещай мне соблюдать правила, и тогда я, пожалуй, разрешу тебе взять на вечер коня Челы.

В его голосе ощущалась надежда, которую Габриэл не решался высказать вслух.

— Конечно, если Чела согласится.

Эни резко обернулась.

— Правда? — улыбаясь, спросила она.

— Да.

Габриэл не шагнул к ней и удержался от комментариев по поводу мокрых от слез щек.

— Как видишь, не такой уж я плохой отец, — потеплевшим голосом добавил он.

— Возможно.

— Просто мне не хочется думать, что ты… готова шею себе свернуть, только бы добиться своего.

Габриэл сложил брошенную гончим тряпку, глядя больше на кусок ткани, чем на дочь.

— Айриэл говорил, что ты неплохо осваиваешься. Я у него спрашивал. Проверим.

— Знаю, — коротко ответила Эни.

Она мотнула головой, убирая волосы со лба, и попыталась думать связно и разумно. Самое скверное — ей было известно обо всех отцовских шагах, предпринятых в отношении ее. О том, что он доверяет Айриэлу, Челе, свой стае. Он ведь никогда сам не растил дочь. Несколько последних месяцев, прожитых ею здесь, — вот и весь его родительский опыт. Но ведь и она никогда ранее не ощущала голод, испытываемый только членами стаи. Ощущение это было для нее совсем новым.


Чела согласилась. Правда, Эни сначала пришлось выслушать еще одну порцию нудных правил, сводившихся к нехитрой истине: «Держись поближе к Габриэлу и слушай, что он говорит». Эни пообещала не отрываться от стаи и вместе с отцом вернулась в конюшню.

— Если коню Челы понадобится что-то сказать, он скажет мне, а я передам тебе.

Очередное отцовское напоминание о том, что ей не дано слышать коня Челы (и, возможно, никогда не будет дано), прозвучало громогласно и с каким-то зловещим оттенком. Габриэл говорил с Эни, а сам уже чувствовал усилившуюся связь с гончими, заполнявшими конюшню.

Где-то вдали послышался вой, напоминавший завывание ветра. Эни знала: его слышат только принадлежащие к стае Дикой охоты. Однако и смертные, и фэйри ощущали его дрожью, вдруг пробегавшей у них по коже. Некоторым людям казалось, что к ним мчатся машины полиции и «скорой помощи», торопясь сообщить о внезапных смертях или ужасающих происшествиях.

Обычный звук, сопровождающий выезд Дикой охоты.

Эни смотрела на собирающихся гончих, на пронзительное мерцание зеленых глаз, на почти прозрачные облачка их дыхания. Волки теснились в том углу, где не было коней. Вскоре они побегут между копытами коней — живые комки шерсти и зубов. Кони и волки ждали сигнала Габриэла. Даже здесь, в конюшне, воздух был проникнут ужасом, словно наэлектризован перед грозой. Тем, кто не принадлежит к Дикой охоте, скоро станет очень трудно дышать. На прилегающих улицах смертные начнут сжиматься от непонятного страха, укрываться в своих домах или бежать куда глаза глядят. Останься они, им все равно было бы не увидеть лик Дикой охоты. Им и в голову не придет, что это за стихия. Но у смертных есть привычка втискивать неведомое в рамки привычных объяснений. Землетрясение, катастрофа на железной дороге, надвигающийся ураган, крупная уличная драка. С упрямством невежд они будут яростно цепляться за свои дурацкие догадки. Правда, чаще всего им бывает не до догадок. Они опрометью бегут, не разбирая дороги. Таков порядок вещей: добыча убегает, хищники ее преследуют.

Габриэл, ее отец, собирал стаю.

Они готовились выехать. У Эни по коже бежали мурашки, она закусила гy6y, изо всех сил удерживаясь от желания поторопить отца с подачей сигнала. Потом остервенело вцепилась в выступ деревянной стены, видя, как побелели костяшки пальцев. Она с дрожью глядела на ужасающую красоту стаи.

«Если бы только они были моими… Я была бы тут на месте».

Габриэл подошел к ней.

— Ты мой щенок, Эни, — сказал он, касаясь своей тяжелой рукой ее щеки. — Чтобы быть достойной тебя, любой гончий должен иметь смелость заявить об этом и выдержать поединок со мной. Он должен быть достаточно силен, чтобы вести других.

— Я хочу их вести, — прошептала Эни. — Хочу быть их Габриэлой.

— В тебе слишком много смертной природы, чтобы управлять ими.

Глаза Габриэла сделались чудовищными. Теперь он был воплощением ужаса, смерти, кошмаров… всего первозданного страха, не имевшего имени.

— И в тебе слишком много моей природы, чтобы держаться в стороне от охоты. Прости, дочка.

Эни выдержала отцовский взгляд. Что-то звериное и первозданное в ней понимало его слова, понимало, почему ей не ужиться ни с Кроликом, ни с Тиш. Ни брат, ни сестра не обладали свирепостью отца. А Эни отчаянно хотелось быть такой же свирепой. Гончие садились на коней. И они, и сама Эни отлично знали: Габриэл убьет ее, если только она его ослушается. Это была необходимая ей узда, заставлявшая хоть в чем-то придерживаться правил.

— Я не могу отобрать у тебя охоту, — сказала Эни, сверкнув зубами. — Пока не могу. Возможно, в будущем я тебя удивлю.

— Я горжусь, что у тебя есть такие желания, — ответил Габриэл.

На мгновение гордость в глазах отца стала средоточием ее мира. Она не чужая в стае. На этот вечер ее включили в число гончих. Отец уступил.

«Если бы я всегда была рядом с ними».

Но все кони имели своих хозяев, а смертная кровь Эни означала, что ей никогда не стать преемницей Габриэла и не возглавить стаю.

Ощущение принадлежности…

Этого мало, этого явно недостаточно, но это уже что-то.

Затем из уст Габриэла вырвался вой, отличавшийся от любых иных завываний мира смертных и мира фэйри. Гончие подхватили этот вой. И Эни тоже.

Габриэл одним движением усадил ее на коня Челы.

— Выезжаем, — рявкнул он.

ГЛАВА 2

Девлин вступил в пределы личного сада Высокой королевы. Земля под его сандалиями негромко зазвенела. Иногда его тянуло сказать Сорше, что он заметил ее почти невидимые «средства оповещения». Он едва ли не целую вечность, за редкими исключениями, был предан Сорше, а она являла собой воплощение логики и порядка. И она, и Бананак знали: каждое мгновение, каждый час, каждый день Девлин делал выбор в пользу служения миру фэйри. Лишь сила воли не позволяла ему переметнуться к Бананак.

И еще забота Сорши.

При всей ее приверженности правилам Неизменная королева заботилась о нем. В этом он не сомневался.

— Приветствую тебя, моя королева.

Девлин шагнул к ней, чуть задержавшись, чтобы посмотреть, свободен ли проход в зарослях плюща и колючих кустарников. Если нет, заросли останутся на своем месте.

Сорша оглянулась, и в стене плюща возник узкий проход. Растения, на которых никогда не бывало колючек, вдруг ощетинились множеством тоненьких шипов, впивавшихся ему в руки и ноги. Это не была специальная атака на Девлина; окружающий мир подчинялся воле Сорши, а та просто забыла обо всем. Похоже, в последнее время она забыла даже о биении своего сердца. Оно билось, и все тут. А если ее воля ранила других… так тому и быть.

Как говорят в мире смертных — «ничего личного».

— Мне его не увидеть, — прошептала Сорша. — А он там, в мире смертных. Что, если ему причинили вред? Вдруг он в опасности?

— Ты бы об этом сразу узнала, — заверил ее Девлин.

Эти слова он произносил с тех пор, как Сет вернулся из Страны фэйри в мир смертных.

— Если бы ему грозила беда, ты бы это знала.

— Как? Откуда мне знать? В мире смертных я слепа.

Королева Разума и Порядка выглядела полной противоположностью этим качествам. Низ платья в нескольких местах был порван. Ее волосы, всегда похожие на живой огонь, потускнели. Казалось, Сорша даже забывала их расчесывать. С тех пор как смертный парень Сет превратился в фэйри и вернулся в мир людей, Сорша явно находилась не в себе.

— Я должна знать, что Сет в безопасности.

Сорша скрестила руки на груди. Голос ее зазвучал спокойнее.

— Я вижу ее, королеву Лета, но Сета рядом с ней нет. А ведь это из-за нее он вернулся. Из-за нее. Могла бы обращаться с ним поласковее.

Перед Соршей появились туманные фигуры. Фэйри, находившиеся в мире смертных, даже не подозревали, что она наблюдает за ними. Девлин стоял рядом с королевой и тоже смотрел на фэйри, привлекших внимание Сорши. Она могла видеть чужие жизни, если только жизненные нити фэйри и смертных не переплетались слишком тесно с ее собственной.

Айслинн (так звали королеву Лета) стояла возле фонтана и болтала с водной фэйри Аобель. Позади виднелись зеленые деревья и ковер цветов, хотя в той части мира смертных сейчас была осень. Но в пределах Летнего двора правили иные законы. Зиме не обрести прежнюю силу, мир смертных уже не сожмется под ее ледяным дыханием. Между деревьями и на лужайках весело танцевали подданные Айслинн. Королева со смехом уселась на край чаши фонтана. Ее рука лениво шевелила воду, и в волнах расцветали водяные лилии.

Полунагая Аобель нежилась в фонтане, похожая на ожившую греческую статую. Вода изливалась из фонтанного раструба, создавая небольшой водопад.

— Можно поболтаться по магазинам, — предложила Аобель. — А хочешь, съездим за твоим платьем. Заказ уже готов.

— Не знаю.

Королева Лета оглянулась назад, где летние девы плели гирлянды из цветов.

— Не все ли равно, во что я одета?

— Тебе не должно быть все равно, — нахмурилась Аобель.

— Я знаю… и выбираю… счастье.

Лицо Айслинн озарилось притворно яркой улыбкой. Королева Лета правила чуть больше года (по меркам мира смертных), но за это время ей пришлось с головой окунуться во внутренние конфликты ее двора. И если бы все ограничивалось конфликтами! Ее опасно ранили, она лишилась дружбы Темного двора и безуспешно пыталась разобраться в многовековой вражде, возникающих и распадающихся союзах и давнишних причинах ненависти одних придворных к другим. Иногда Девлина охватывало совершенно нелогичное желание послать Айслинн толковых советников — впрочем, он тут же его же подавлял. Забота о королеве Лета не входила в круг его первостепенных задач.

Сорша ткнула пальцем в туманный экран, и изображение задрожало, как бывает, если в пруд бросить камень.

— Как она может быть счастливой, если его нет рядом?

— Она выбирает стремление к счастью, поступая так ради блага двора, — заметил Девлин. — Оно не имеет ничего общего с истинным счастьем. Айслинн пытается сделать свой двор сильным. Не надо упрекать ее за это.

Сорша явно придерживалась иного мнения. Колючки продолжали разрастаться, вытягиваясь, словно нити на ткацком станке, пока между королевой и Девлином не возникла колючая преграда.

— Скажи мне, брат…

Ее голос звучал как-то робко; в нем уже не слышалось былой уверенности, знакомой Девлину с самого момента появления на свет.

Он ждал, что она продолжит говорить, однако Сорша молчала. Тогда он заговорил сам.

— Лето по своей природе не может не быть счастливым, — напомнил он Сорше.

Произнося эти слова, он продолжал следить за королевой Лета. Облик ее был прямой противоположностью его утверждению. Под глазами Айслинн темнели круги, будто она страдала бессонницей, а ее движения выпадали из ритма веселья, царящего вокруг. Айслинн делала то же, что на ее месте сделала бы и Сорша: пыталась быть счастливой наперекор всем бедам, обрушивающимся на нее. Но у Высокой королевы не было оснований печалиться и тем более — увязать в печалях. Эмоциональные всплески противоречили правилам Высокого двора и смотрелись как нечто чужеродное.

— Я хочу, чтобы он вернулся, — прошептала Сорша. — Их мир небезопасен. Бананак становится все сильнее. Дворы в постоянном раздоре. Если там начнется настоящая война, миру смертных изрядно достанется. Брат, помнишь времена, когда Бананак была в силе? Смертные тогда гибли десятками тысяч. А он ведь не станет держаться от нее подальше… Он еще не забыл своей смертной природы. Нужно вернуть его сюда, где ему ничего не грозит.

— Скоро он и так вернется, — сказал Девлин.

Советник и защитник Высокой королевы не пытался просунуть руку сквозь плотную стену колючек. Девлину хотелось успокоить Соршу, сказать, что рядом с ней он, ее брат, но подобное неуместное проявление чувств всегда оскорбляло ее. Девлину всю жизнь приходилось скрывать свои чувства, а это доказывало, что он не до конца принадлежит Высокому двору, не целиком предан Высокой королеве и не заслуживает чести давать советы королеве Разума. Придворные Сорши едва ли догадывались о нелогичных эмоциях, переполнявших душу Девлина, но королева знала. Она всегда знала и находила это невыносимым.

Сорша молча созерцала призрачные фигуры. Королева Лета передернула плечами и подняла голову. Она улыбалась, казалось, полная надежд. Что или кто так обнадежил королеву Лета — этого ни Сорша, ни Девлин не увидели. Вскоре исчезла и сама Айслинн.

— Он там, — прошептала Сорша. — С ней.

— Возможно.

Девлин предполагал, что это действительно был Сет. Но в мире смертных были и другие, кого Сорша не видела. Существование некоторых из них Девлин хранил в тайне от сестры.

— Как по-твоему, с ним все в порядке?

Сорша поймала взгляд Девлина и не отвела глаза.

— А вдруг ему надо поговорить? Может, у него кончились материалы для рисования? Вдруг он… хочет вернуться домой. Тебе это не приходило в голову? Может, ему там плохо? Откуда мне знать?

— Я навещу его.

Девлин предпочел бы вернуть Сета в пределы мира фэйри, однако Сорша предоставила ему право выбора, и Сет выбрал возвращение в мир смертных, где жила его любимая королева Лета. Девлин тогда возражал. Для Сорши и двора было бы лучше убить Сета или удерживать его в Стране фэйри.

— Думаю, тебе нужно будет там задержаться.

Это было сказано все тем же ровным тоном, но Девлину стало не по себе. Его тревога нарастала. За всю вечность Сорша никогда не отправляла его в мир смертных надолго.

— Задержаться? — переспросил Девлин.

В последнее время он слишком уж часто курсировал между Страной фэйри и миром смертных, а поскольку один день у фэйри был равен целой неделе в мире смертных, несовпадение времени начало сказываться. Здесь, рядом с королевой, Девлину было легче прятать свои чувства. Между тем из-за частых перемещений из одного мира в другой контролировать себя становилось все труднее. Девлин не высыпался, ощущал усталость; все это способствовало эмоциональным всплескам.

— Ты хочешь, чтобы я остался в мире смертных? — медленно выговаривая слова, спросил Девлин.

— Да. На случай, если ему понадобится твоя помощь… Там ты мне нужнее, чем здесь.

Сорша глядела на брата, словно подзадоривая забросать ее вопросами. В голове Девлина и впрямь крутилось немало вопросов. И дело было не только в опеке Сета. Королева что-то скрывала, но что именно — этого он не знал.

— Моя королева, Сет находится в обществе Айриэла и Ниалла. При Темном дворе он в полной безопасности. Думаю, и при Летнем дворе ему ничего не грозит. Я уверен…

— Ты оспариваешь мои приказы? Ты что, окончательно решил выйти из повиновения?