А следом, позади можжевелового костра возвысился властный голос:
— Голова его обратилась всего лишь в эмблему. Душа впала в ничтожество. Он стал всего-навсего символом. И все же мы любим его, не так ли?
— О да, мы любим его, не так ли? — ответил хор.
— Но как же он запутался. Думает, что утратил свой дом.
— …и сестру свою, Фуксию.
— …и Доктора.
— …и мать.
И мгновенно Титус, потрясенный упоминанием о матери, смертельно побледнел и прыгнул вперед, пролетев над обломками трона.
ГЛАВА СТО ТРЕТЬЯ
Жертвой его могла стать Гепара, однако ж не стала. Подав знак, она отступила в сторонку, на место, с которого яснее виден был вход в заброшенную комнату. Кто именно получил болезненный тычок в область сердца, так и осталось невыясненным, однако этот расфуфыренный господин замертво рухнул на плиты пола, приняв на себя, словно козел отпущения, вспышку бешенства, которое Титус в ту минуту с наслаждением обрушил бы сразу на всех.
Задыхающийся, с мокрым от пота лицом, он обнаружил вдруг, что его схватили за локти. Двое мужчин, по одному с каждого бока, удерживали его. Попытавшись освободиться, он увидел сквозь марево гнева все тех же рослых, одинаковых, вездесущих людей в шлемах, что так долго преследовали его.
Они втащили его по ступенькам туда, где прежде стоял трон и там, все еще вырываясь, мотая головой, Титус краешком глаза заметил нечто такое, от чего в нем обмерло сердце. Хватка державших его шлемоносцев немного ослабла.
ГЛАВА СТО ЧЕТВЕРТАЯ
Что-то выступало из заброшенной комнаты — грузное, запеленутое в ткани. Оно подвигалось с преувеличенной величавостью, волоча за собою хвост пыльной, изъеденной молью фланели — все прочее платье покрывали созвездия птичьего клея. Плечи этой некогда черной мантии походили на белые насыпи, ставшие приютом всякого рода птиц. Даже в волосах призрака (ненатурально красных) восседали мелкие пичуги.
Пока эта Дама вышагивала — с чудовищной властностью, — одна из птиц свалилась с ее плеча и, ударившись об пол, развалилась на части.
И снова хохот. Ужасный. Веселие ада слышалось в нем, насмешливое и грозное.
Если «Горменгаст» и вправду существовал, эта издевка над матерью должна была унизить и истерзать Титуса, напомнив ему об Отступничестве, о ритуалах, которые он так любил и так ненавидел. С другой стороны, если Замок был только плодом его воображения, и тогда выставленная напоказ потаенная любовь юноши уничтожила бы и сломила его.
— Где он? Где мой сын? — раздался голос исполинской самозванки, медлительный и густой, как песок. — Где мой единственный сын?
И существо это конвульсивно подергало свою шаль за края, оправляя.
— Приблизься, любовь моя, и претерпи наказание. Это я. Твоя мать. Гертруда из Горменгаста.
Титус сразу увидел, что следом за чудищем выходит под неясный свет еще одно фарсовое создание. И в этот же невыносимо мучительный миг и Гепара, и Титус услышали резкий свист. Гепару озадачил не свист сам по себе, но то, что он долетел откуда-то из-за стен. Свист в ее планы не входил.
Титус же, хоть и не смог сразу припомнить, что этот свист означает, ощутил смутное подобие близости к издавшему его человеку. А между тем, пищи для глаз у юноши все прибавлялось.
Да, но как же чудовищное оскорбление, нанесенное матери Титуса? Что до этого, оно еще пуще распалило в нем неистовую жажду мести.
Гости, освещенные теперь только факелами, начали, повинуясь приказам, перестраиваться в огромный круг. Они стояли на расшатанных плитах заросшего травами пола, вытянув, точно курицы, шеи, в стараниях разглядеть то, что шествовало по пятам за первым противоестественным кошмаром.
ГЛАВА СТО ПЯТАЯ
Титус не мог, разумеется, видеть внутренности заброшенного покоя, в котором томилась дюжина желчных монстров. Однако в этой темнице уже началось некое шевеление: выход из нее очистился от первого из гигантских персонажей и следом за ним показалась, по-утиному переваливаясь на ходу, злобная пародия на сестру Титуса. На ней было драное платье из дьявольского багреца. Растрепанные черные волосы висли до колен, и, когда она поворотила к зрителям лицо, мало у кого не перехватило дыхание. Лицо было заляпано черными, липкими слезами, а ободранные щеки пылали чахоточным румянцем. Ссутулясь, она волоклась за своей колоссальной матерью, но остановилась, почти уж вступив в освещенный факелами круг, и принялась жалостно озираться по сторонам, а затем карикатурно привстала на цыпочки, словно отыскивая кого-то. Простояв так несколько мгновений, она откинула голову назад, так что черные пряди волос ее почти коснулись земли, и обратив жалкое, испятнанное лицо к небу, сложила губы в пустое «о» и облаяла луну. То было законченное безумие. И еще один повод для мести. Зрелище это завладело Титусом и потрясло его так, что он забился, пытаясь вырваться из рук шлемоносцев.
Но следом он увидел нечто настолько странное и ужасное, что перестал вырываться и замер. Что-то начало подаваться в его мозгу. Что-то теряло доверие к себе самому.
— Где же мой сын? — вопросила вялая песчанистая гортань, и на этот раз мать повернулась к сыну, и он увидел ее лицо.
Оно разительно отличалось от охряного, лихорадочного, мокрого от слез лица Фуксии. Это походило на глыбу мрамора, по которой водопадом спадали фальшивые морковного цвета локоны. Чудище произносило слова, хоть и обладало лишь отдаленным подобием рта. Образина его походила на здоровенный, ровный валун, омытый и отглаженный тысячью приливов.
Увидев эту пустую глыбу, Титус закричал — то был обращенный к себе самому крик безысходности.
— Вот и мой мальчик, — промолвил песочный голос. — Ты слышала? Голос истинного Гроана. Как это прискорбно, и все-таки, как возвышенно, что ему выпало умереть. Нравится ли тебе в мертвецах, блудный сын мой?
— В мертвецах? — прошептал Титус. — В мертвецах? Нет! Нет!
И тогда в круг, обод которого пестрел лицами, вступила вразвалочку Фуксия.
— Милый брат, — сказала она, приблизясь к обломкам трона. — Милый брат, уж мне-то ты поверишь, не так ли?
И она обратила лицо к Титусу.
— Что пользы притворствовать, к тому же, ты не одинок. Я утопилась, ты знаешь сам. И смерть соединила нас. Ты позабыл? Забыл, как я утонула в кишащем лягушками рву? И разве не славно, что оба мы умерли? Я по-своему. Ты по-своему.
Она встряхнулась, и облако пыли отлетело прочь от нее. И мгновенно рядом с Титусом возникла Гепара.
— Отпустите его светлость, — сказала она стражам. — Пусть себе поиграет. Пусть поиграет.
— Пусть поиграет, — подхватил хор.
— Пусть поиграет, — прошептала Гепара. — Пусть притворится, что снова живет.
ГЛАВА СТО ШЕСТАЯ
Шлемоносцы отпустили руки Титуса.
— Мы возвратили тебе мать и сестру. Кого еще ты хотел бы увидеть?
Обернувшись к Гепаре, Титус по взгляду девушки понял, насколько безмерно ее ожесточение. Но почему оно все направлено именно на него? В чем он повинен? Неужели то, что он никогда не любил ее, а только желал, такой уж страшный проступок?
Казалось, что тьма сгущается. Факелы вспыхивали и почти угасали, мелкая морось летела с ночного неба.
— Мы доставили сюда всех твоих родных, — шептала Гепара. — Слишком долгое время провели они в Горменгасте. Тебе следует поздороваться с ними, вывести их в круг. Смотри, как они ждут тебя. Ты нужен им. Разве ты не покинул их? Разве не отрекся? Потому-то они и здесь. Только ради одного. Чтобы простить тебя. Простить твою измену. Видишь, какая любовь светится в их глазах?
Пока она произносила это, случились три важных события. Первое (происшедшее по наущенью Гепары) состояло в том, что от ступеней трона и до кольца зрителей расчистился путь, по которому Титус мог беспрепятственно достигнуть центра круга.
Вторым было повторение пронзительного, вязнущего в памяти свиста, который Титус с Гепарой слышали некоторое время назад. На этот раз он раздался поближе.
И третье — в круг вступили новые монстры.
Заброшенная комната изрыгала их одного за другим. Тут были тетушки Титуса, неотличимые двойняшки с лицами, подсвеченными так, что они казались плывущими по воздуху. Длинные шеи тетушек, жуткие крючковатые носы, пустота глаз — все было достаточно страшным и без ужасных слов, которые они повторяли и повторяли, монотонно и ровно:
— Жги… жги… жги…
Был тут и Сепулькревий — он продвигался, точно в трансе, держа под мышками книги, и измученная душа глядела из глаз его. Он весь был увешан должностными цепями, железными и золотыми. На голове его сидела красная от ржи корона Гроанов. При каждом шаге он воздыхал, да так сокрушенно, точно шаг этот был последним. Клонясь вперед, как будто его придавило бремя печали, он каждым своим движением выражал скорбь. За ним, приближавшимся к центру круга, тянулась длинная вереница перьев, и совиное уханье исходило из его трагического рта.
Происходившее чем дальше, тем больше смахивало на жуткую шараду. Все, что Гепара услышала во время приступов горячки, когда Титус лежал, изливая в бреду свое прошлое, все сохранилось в ее поместительной памяти.
Один за другим вздымались и замирали, приплясывали и скорбно вышагивали призраки — вскрикивая, ухая или безмолвствуя.
Тонкое и гибкое существо с уродливо задранными плечами и пегим лицом металось между ними, словно его распирала энергия.
Титус, увидев его, прянул назад — не в испуге, но в изумлении; ибо немало прошло уже времени с тех пор, как он и Стирпайк сошлись в убийственной схватке. Титус понимал — все, что он видит, есть род жестокой шарады, однако знание это, похоже, ничем ему не помогало: он ощущал удары, разрушавшие самые потаенные прибежища его воображения.
Кто еще вышел в неровный круг, к которому подступал против воли своей Титус? Тощий Доктор с его подвывающим смехом. Вглядываясь в него, Титус видел не причудливую карикатуру с вычурной поступью и вычурным голосом, но настоящего Доктора. Доктора, которого он так любил.
Достигнув круга и почти войдя в него, Титус зажмурился, силясь избавиться от лицезрения этих чудищ, с невыносимой жестокостью напоминавших ему о давних днях, когда все их прототипы были реальными для него. Но, едва закрыв глаза, он в третий раз услышал свист. Теперь этот пронзительный перелив прозвучал совсем близко. Так близко, что заставил Титуса не только открыть глаза, но и оглядеться вокруг — и в тот же миг тростниковая нота пропела снова.
ГЛАВА СТО СЕДЬМАЯ
Сердце Титуса, когда он увидел всю троицу — Швырка, Рактелка и Треск-Куранта, — скакнуло. Сами их диковинные, нездешние лица сражались за здравость его рассудка, как врач сражается за жизнь пациента. Однако ни единым вздрогом ресниц не выдали они близкого своего знакомства с Титусом.
И все же теперь у него появились союзники, хоть Титус и не взялся бы сказать, чем они могут ему помочь. При всей сумятице, что творилась вокруг, головы их оставались совершенно неподвижными. Они и глядели-то не на Титуса, но сквозь него, словно старались, подобно охотничьим псам, направить взгляд Титуса туда, где стоял, лениво привалившись к заросшей поверху папоротником стене, такой же потрепанный, как эта стена, Мордлюк.
Гепара же, не отрывавшая глаз от своей жертвы в ожидании, когда та лишится последних сил, уже ощущая во рту сладкий и подлый привкус победы, увидела вдруг, как голова Титуса дернулась, будто на него накатила тошнота. И Гепара, в свой черед проследив его взгляд, увидела человека, которому никакого места в ее замыслах не было.
Едва приметив Мордлюка, Титус, спотыкаясь, пошел к нему, хотя о том, чтобы пробиться сквозь стену стоявших по кругу людей, ему, разумеется, нечего было и думать.
Титус с Гепарой не отрывали глаз от пришлеца, и вскоре все большее число гостей стало осознавать присутствие Мордлюка, со столь вызывающей небрежностью подпиравшего стену в тени нависших над ним папоротников.
ГЛАВА СТО ВОСЬМАЯ
Проходили минуты, внимание гостей все более отвлекалось от переминавшихся по кругу скоморохов, а Гепара, понимавшая, что планы ее пошли прахом, не отрывала от загадочного чужака взгляда, полного сосредоточенной ярости.
К этому времени, если бы все шло, как было ею задумано, Титус, возбудивший в Гепаре воспаленную зависть и злобу, должен был уже корчиться в муках рабской покорности.
Когда все, практически, лица обратились к почти легендарному Мордлюку, странное молчание повисло вокруг. Замерли даже вздохи листвы в окрестных лесах.
Титус же, увидев старого друга, не сумел сдержать крика:
— Помоги мне, умоляю!
Но Мордлюк, по всему судя, его не услышал. Мордлюк осматривал привидение за привидением, пока, наконец, взгляд его не уперся в одно из них. Этот невидный собою морок то прокрадывался в круг, то выползал из него, точно отыскивая нечто важное. Но куда бы он ни направлялся, поблескивающие глаза Мордлюка следовали за ним. Наконец, морок, мерцая лысой головкой, застыл на месте, и последние сомнения на его счет покинули Мордлюка. Человечек этот был и невзрачен, и отвратен настолько, что при взгляде на него кровь стыла в жилах.
Титус снова окликнул Мордлюка и снова не получил ответа. Даром что оттуда, где Мордлюк стоял в полумраке, привалившись к стене, не услышать Титуса он не мог. Что же случилось со старым другом? Почему он игнорирует Титуса? Юноша ударил кулаком о кулак. Уж, наверное, встреча их здесь должна была пробудить в друге хоть какие-то чувства? Но нет. Насколько мог судить Титус, Мордлюк оставался к нему безразличен.
Подойди Титус — да и кто угодно другой — достаточно близко к Мордлюку, ему или им удалось бы различить в глазах исхудалого великана смертоносное пламя. Вернее, всего только проблеск пламени, искру. Этот опасный проблеск не был нацелен ни на кого в отдельности, он не угасал и не вспыхивал. Он просто светился в глазах, не меняясь. Он стал такой же частью Мордлюка, как рука или нога. Если судить по его позе, Мордлюк мог простоять здесь до скончания века, таким он казался обмякшим. Но эта иллюзия протянула недолго, хоть всем в толпе представлялось, будто они уже несколько часов вглядываются в Мордлюка. Никто из них еще не встречал ничего подобного. Великана, с которого словно гирляндами свисали отрепья.
А затем, мало-помалу (ведь каждому потребовалось время, чтобы перевести взгляд с магнетического пришлеца на предмет его пристального внимания), постепенно и окончательно, все скопище уставилось на глянцевитую голову отца Гепары.
Глядя на него, всякий поневоле думал о смерти — столь отчетливо проступал под натянутой кожей череп. В конце концов, осталась лишь пара глаз, прикованных не к голове, но к самому ее обладателю.
И тогда, очень неторопливо, Мордлюк зевнул и поднял обе руки вверх, вытянув их до последнего — словно желая притронуться к небу. Он шагнул вперед и наконец-то высказался, но не словами, а более красноречиво — жестом, согнув крючком огромный, весь в шрамах указательный палец.
ГЛАВА СТО ДЕВЯТАЯ
Отец Гепары, уразумев, что выбора у него нет и остается лишь подчиниться (ибо что-то страшное и повелительное было в Мордлюке с этими его точками пламени в глазах), хочешь не хочешь, а начал проталкиваться сквозь толпу к высоченному бродяге. И по-прежнему, в целом мире не было слышно ни звука.
Тогда, внезапно, Титус, словно в нем что-то оборвалось, снова ударил кулаком о кулак, как человек, бывает, ударяет всем телом в дверь, пытаясь пробиться наружу. Ни одна голова не повернулась к нему и безмолвие, снова прихлынув, затопило руины Черного Дома. И хоть ничто здесь, кроме лысого человечка не двигалось, хоть не было здесь ни единого дуновения, над землей пронеслись содрогание, озноб, словно вздохнула кишащая фигурами фреска — холодная, влажная, крошащаяся, безмолвная, как это ночное собрание; и тогда кольцо голов вдруг сомкнулось, охватив главных действующих лиц и двое из них тут же стали сближаться.
Мордлюк опустил указательный палец и с нарочитой неторопливостью пошел навстречу ученому. Два мира приближались один к другому.
А что же Гепара? Где в этой чащобе ног могла находиться она с ее прекрасным личиком, искаженным и обесцвеченным? Все рухнуло. До деталей прописанный план породил оскорбительный хаос. Да и саму ее почти забыли. Она заблудилась в мире конечностей. Теперь Гепара, руководясь скорее инстинктом, чем знанием, протискивалась туда, где в последний раз видела Титуса, ибо лишиться его означало бы для нее лишиться надежд на реванш.
Но не одну ее раздирало негодование. Титус, на свой лад, был зол не меньше Гепары. Скверная шарада наполнила его ненавистью. И не только шарада, Мордлюк тоже. Старый друг. Почему он так молчалив, так глух к его призывам?
В приступе горестного смятения Титус пробился, работая локтями, к самому краю людского кольца и, вырвавшись, наконец, на свободу, понесся к Мордлюку, словно собираясь наброситься на него.
Но, подбежав к великану достаточно близко, чтобы выплеснуть весь свой гнев, Титус замер на месте, ибо увидел то, что подчинило себе лысого человечка — уголья в глазах друга.
Перед ним был не тот Мордлюк, какого он знал. Совершенно другой человек. Одиночка, у которого нет друзей, который ни в каких друзьях и не нуждается, ибо он одержим.
Приблизившись в полумраке к Мордлюку, Титус увидел все это. Увидел уголья, и гнев его сник. Титус с первого взгляда понял, что Мордлюком владеет одна только мысль — о смерти, что он повредился умом. Но что же тогда, при всем ужасе Титуса, продолжало тянуть его к другу? Ведь тот юношу так и не замечал. Что толкало Титуса вперед, пока он не заслонил отца Гепары от этого оборванца? Что-то вроде любви.
— Старый друг, — совсем тихо вымолвил Титус. — Взгляни на меня, лишь взгляни. Ты все забыл?
И, Мордлюк перевел наконец взгляд на Титуса, стоявшего на расстоянии вытянутой руки от него.
— Кто ты? Выпусти моих лемуров погулять, мальчик.
Лицо его казалось вырезанным из серого дерева.
— Знаешь, — сказал Мордлюк. — Ты напоминаешь мне одного давнего друга. Его звали Титусом. Он все твердил, что жил когда-то в замке. У него еще шрам был на скуле. Ах да, Титус Гроан, Властитель Просторов.
— Так это же я! — воскликнул в отчаяньи Титус.
— Бумм! — произнес Мордлюк голосом чуждым, как воздух ночи. — Теперь уж недолго. Бумм!
Титус смотрел на него и Гепара тоже — сквозь просвет в толпе. Титуса трясло.
— Ради бога, дай мне хотя бы намек. Что означают эти твои «бумм»? И что значит «теперь уж недолго»?
Но ученый, которого словно подталкивала вперед неспешная, незримая сила, был уже в нескольких шагах от Мордлюка.
Впрочем, в неумолимом движении пребывал не только ученый. Толпа, дюйм за дюймом, шаркающими шажками подвигалась, смыкаясь вокруг главных участников драмы.
Если б все глаза не были прикованы к ним троим, кто-нибудь уж, верно, обратил теперь внимание и на Юнону с Якорем.