ГЛАВА СТО ДЕСЯТАЯ
Появление их осталось незамеченным. Гигантский колокол ухал в груди Юноны. Взгляд ее не отрывался от Титуса. Она трепетала. Воспоминания затопили ее. Она жаждала броситься к Титусу, прижать его к груди. Но Якорь, стискивая дрожащий локоть Юноны, удерживал ее.
В отличие от Юноны, Якорь с его копной темно-рыжих волос сохранял полнейшую невозмутимость. Он выглядел человеком, нашедшим наконец свое место.
Некоторое время он приглядывался к толпе, к каждому движению в ней, а после отвел Юнону в темную беседку. Якорь велел ей сидеть здесь и не выходить, пока он не позовет. Затем вернулся туда, где могла начаться драка. И увидел девушку, пробивавшуюся сквозь людскую стену. Тонкую, как хлыст. Огромный камень цвета крови помигивал на ее груди, словно передавая какое-то тайное сообщение. Но не камень, а лицо девушки — вот что окатило Якоря ознобом. Лицо, страшное тем, что оно отбросило всякое притворство. Лицу было уже все равно. Какая бы то ни было женственность покинула его. Черты девушки обратились в простой довесок к голове. Собственно говоря, никакого лица они и не составляли. Было лишь пустое место, которое могли продувать любые ветра, горячие и ледяные, дующие из рая или из ада.
Якорь бесстрастно огляделся, отметил длинную череду поблескивавших в полумраке аэропланов. К ним, если больше некуда будет податься, они и побегут.
Теперь он был готов. Теперь ему — еще до истечения ночи — нужно будет, когда наступит время, нанести удар. Когда именно? Ответа на этот вопрос долго ждать не придется.
Гепара видела теперь не только Титуса, но и отца. Она замерла на месте, как замирает в середине пробежки птица, ибо с изумлением обнаружила, что от нее уже рукой подать до гигантского чужака, который в этот самый миг, ухватил ее отца за загривок и поднял, совершенно как пес поднимает крысу.
ГЛАВА СТО ОДИННАДЦАТАЯ
Казалось, все произошло одновременно. Освещение всей сцены переменилось, словно с нее сдернули кисею или словно луна вернулась на небо. Затем что-то сверкнуло в темноте. Что-то металлическое, ибо никакой другой материал не способен наполнить ночной воздух столь резкими отблесками.
Титус, чей взгляд на миг привлекли эти вспышки, отвернулся от Гепары, от ее болтавшегося в воздухе отцом и увидел, то, что искал. И пока он вглядывался, из мятущегося пламени костра выстрелил вверх язык особенно светлого пламени, достаточно яркий, при всей его отдаленности, чтобы вырвать из тьмы сначала одно лишенное выражения лицо, а за ним и другое. Но вот они снова исчезли, пусть свет еще и блистал над ними. Ввергнутые в полости мрака эти двое лишились лиц, однако макушки их все еще поблескивали. Шлемоносцы. Даже без шлемов они показались бы рослыми. А в шлемах — на голову возвышались над толпой.
Титуса проняла дрожь. Он увидел, как толпа расступается, пропуская их. Услышал, как люди в ней требуют что-нибудь сделать с Мордлюком.
— Уберите его, — восклицали они. — Кто он? Что ему нужно? Он пугает дам.
И все же никто в этой толпе, кроме «шлемников» и сотрясаемой сатанинским бешенством Гепары, никто не решился бы хоть на шаг приблизиться к Мордлюку.
Сам же он так и стоял, простерши руку с ученым, болтавшимся в сжатом кулаке. С человеком, которого Мордлюк намеревался убить. Впрочем, теперь, когда это лысое существо оказалось в его руке, Мордлюк уже не испытывал достаточной для убийства ненависти.
Титуса охватило смятение. Смятение, вызванное гнусностью происходящего. Тем, что нашлись люди, которым пришло в голову поиздеваться подобным образом над его семьей. Смятение и страх. Обернувшись, он снова увидел Гепару и похолодел.
Жажда мести переполняла ее, жажда, сражавшаяся сама с собой в миниатюрной груди девушки. Титус унизил ее. А теперь этот оборванец унижает отца. А тут еще и Юнона, которую она успела заметить краешком глаза. На зашейке Гепары вздыбились волосы. Ни забвения, ни прощения для нее не существовало. То была Юнона его прежних дней. Она — прежняя любовница Титуса.
ГЛАВА СТО ДВЕНАДЦАТАЯ
Кто-то подбросил в костер несколько веток, и снова желтый язык взвился в небо, облив бледным светом ближние деревья.
Воздух наполнился можжевеловым ароматом. Только и было в этой ночи приятного, что он. Впрочем, никто его не заметил.
Звери и птицы, неспособные заснуть, наблюдали за происходящим из самых разных мест, в каких смогли утвердиться. Все они понимали, что до утренней зари им придется оставить друг друга в покое, и потому хищные птицы сидели бок о бок с голубями и совами, а лисы — с мышами.
Оттуда, где он стоял, Титус видел главных актеров драмы как бы на театральном помосте. Время, казалось, близилось к своему концу. Мир утратил интерес и к себе, и к тому, что его наполняет. Актеры застыли где-то на полпути между натиском и отскоком. Для Титуса это было уже чересчур. И все же, ни сердце, ни ум его выбора не имели. Бросить Мордлюка Титус не мог. Он любил этого великана. Любил даже сейчас, несмотря на то, что в надменных глазах Мордлюка пылали красные точки. Понимая, какое безумие овладело другом, Титус начинал опасаться за собственный разум. Но существуют же и верность мечте, и красота безумства, и потому Титус не мог отступиться от своего косматого друга. Как не могли ничего сделать и десятки гостей. Все они были заворожены.
Но вот опять прозвучал гремящий, как камнепад, голос Мордлюка, а сразу за ним — другой, ему, казалось, не принадлежавший. Голос Мордлюка утратил раскатистость, и место ее заняло нечто более грозное.
— Все это было очень давно, — произнес Мордлюк, — и жизнь моя текла тогда совсем по-другому. Я бродил на рассвете, потом возвращался домой. Я пожирал мир, как змея пожирает себя, начиная с хвоста. Теперь я вывернут наизнанку. Львы рычали, чтобы потешить меня. Они рычали в моей крови. А ныне они мертвы, рычание их умолкло, потому что ты, Желчеголовый, остановил их сердца, и значит, настала пора мне остановить твое.
Мордлюк не глядел на живой узел тряпья, свисавший из его кулака. Мордлюк глядел сквозь него. Потом уронил руку и повозил ученого по пыли.
— Вот я и вышел прогуляться, и что это была за прогулка! В конце концов, она привела меня к фабрике. Там я встретил твоих приспешников, увидел машины — все, что сгубило моих зверей. О боже, моих разноцветных животных, пылающую всеми красками фауну. И я добрался до самого центра, и спалил синий предохранитель. Теперь уже ждать недолго. Бумм!
Мордлюк огляделся по сторонам.
— Так-так-так, — вымолвил он. — Ну и премилая же у нас собралась компания! Клянусь небесами, Титус, мой мальчик, даже воздух здесь дышит проклятием. Только взгляни на них. Узнаешь? Ха-ха! Господни печенки, это же «Шлемоносцы». Вечно они норовят отдавить нам пятки.
— Сударь, — подойдя к нему, произнес Якорь. — Позвольте мне избавить вас от ученого. Даже такая рука, как ваша, иногда устает.
— Кто ты? — спросил Мордлюк, оставив руку простертой — он уже снова поднял ее.
— А это имеет значение? — ответил Якорь.
— Значение! Ха, вот слова зрелого человека, — воскликнул Мордлюк. — Зрелого, как твоя медная шевелюра. Почему ты вдруг выскочил из толпы и присоединился к нам?
— У нас имеется общая знакомая, — сказал Якорь.
— И кто же она? — осведомился Мордлюк. — Царица русалок?
— А я на нее похожа? — Это Юнона выступила, вопреки наставленьям Якоря, из ниши и присоединилась к нему. — О, Титус, милый! — И она бросилась к юноше.
При появленьи Юноны словно бы электричество пронизало воздух и кто-то метнулся, рассекая его, стремительный, как горностай. То была Гепара.
ГЛАВА СТО ТРИНАДЦАТАЯ
Так вот она, Юнона, пышнотелая потаскуха. Гепара так прикусила нижнюю губу, что кровь заструилась по ее подбородку.
Она давно уже выбросила из головы любые мысли о собственной привлекательности. Эти мысли стали ей неинтересны, ибо воображение Гепары заполнилось чем-то куда более важным — примерно как яма заполняется испарениями. Но стоило этой маленькой, источающей злобу девице скользнуть с грозной решимостью к своей сопернице, к Юноне, как послышался взрыв, заставивший Гепару нелепо застыть на месте.
Громовые раскаты остановили не только ее — все прочие тоже вросли в полы Черного Дома: Юнона, Якорь, Титус и сам Мордлюк, «Шлемники», Трое и сотня гостей. И не только они. Птицы и звери окрестных лесов словно закоченели среди ветвей, пока вдруг масса пернатых не поднялась, подобно туману, в ночное небо, сгущая воздух и пригашая луну. Тысячи веток, с которых они спорхнули, легко прянули вверх в сотворенной птицами тьме.
Гепара, видя, что все замерли, попыталась совладать со своим оцепенением, приблизиться к врагам и ринуться в бой, прибегнув к единственному оружию, какое у нее имелось, — к двум рядам маленьких острых зубов и к десятку ногтей. Первым из врагов, с коими надлежало расправиться, стала теперь Юнона, не Титус, однако лицо Гепары было, как и лица этих двух, обращено туда, где раздался взрыв, и отворотить его девушке было не по силам.
То, что ее отец, величайший из ученых мира, висит вверх тормашками в вытянутой руке какого-то головореза, не только не распаляло гнева Гепары, но и вовсе на нем не сказывалось — в тонком, трепещущем теле ее места для подобных эмоций уже не осталось. Гепара не сочувствовала отцу. Ее целиком поглощало иное.
Первым заговорил Якорь.
— Что бы это было такое? — произнес он. И в ту же минуту там, откуда донесся взрыв, осветилось небо.
— Это была смерть многих, — ответил Мордлюк. — Последний взрев золотистых зверей, багрянец мировой крови, рок, подступивший к нам еще на один шаг. А проделал все это предохранитель. Синий предохранитель. Голубчик, — сказал он, обращаясь к Якорю, — вы только посмотрите, какое небо.
И впрямь, небо как будто ожило. Нездоровые, как запущенная болячка, лохмотья прозрачной ткани колыхались в ночном небе, отпадая один за другим, чтобы открыть взорам ткани еще более гадостные, устилавшие еще более гадостные высоты.
В толпе раздались голоса, требующие избавить их от страшного фарса, который разыгрывают у них на глазах.
Но когда Мордлюк шагнул к ней, толпа отступила, ибо что-то непредсказуемое ощущалось в улыбке, обратившей его лицо в нечто такое, от чего лучше держаться подальше.
Вся она отступила на шаг-другой — вся за вычетом шлемоносцев. Эти двое остались на месте и даже чуть подались вперед. Теперь, когда они оказались так близко, можно было увидеть, что головы их похожи на черепа, красивые, словно высеченные резцом. Тугая кожа обтягивала их, точно шелк. Какое-то свечение, почти сияние, различалось над ними. Шлемоносцы молчали, не раскрывая тонких ртов. Да и не могли их раскрыть. Говорила только толпа, а между тем воздух ночи увлажнял одеяния Шлемоносцев, повреждая превосходной работы мантии, черня росою шлемы. Равно как и ордена на грудях косноязычного их окружения.
— Еще раз спрашиваю вас, сударь. Что там пророкотало? Гром? — осведомился Якорь, отлично понимавший, что никакой это был не гром. Говоря, он вглядывался в сухопарого бродягу, однако не упускал из виду ни Титуса, ни Гепару. И с угрозой взиравшую на Мордлюка чету в шлемах. Якорь не упускал из виду ничего. Глаза его, составляя резкий контраст копне рыжих волос, казались серыми заводями.
Но прежде всего, он приглядывал за Юноной. Люди в толпе уже не смотрели ни туда, где послышался взрыв, ни в тошнотворное небо, взгляды их перекрестились в темноте, образовав сложный узор, и первые судороги зари продрали лесистый восток.
Юнона, с глазами полными слез, схватила Титуса за руку как раз в тот миг, когда он всей душой возжаждал убраться отсюда, исчезнуть навсегда. Он не напрягся, не отшатнулся, не сделал ничего, что могло бы обидеть Юнону. И все же она сняла с его руки свою, и та повисла, как налитая свинцом, вдоль ее тела.
Титус смотрел на Юнону так, словно она была существом из другого мира, губы юноши, хоть и сложенные в улыбку, казались лишенными жизни. Так они застыли бок о бок, эти двое, соединенные лучшим, что было в прошлом обоих. И оба выглядели, как люди, окончательно запутавшиеся. Все происшедшее заняло не больше мгновения, но от внимания Якоря не ускользнуло.
Не ускользнуло от него и еще кое-что. Угли, безучастно светившиеся в глазах Мордлюка, вдруг ожили, точно кем-то раздутые. Тусклые красные огоньки заметались теперь в его зрачках.
Но жутковатое это явление никак не сказалось на способности Мордлюка владеть своим голосом. Звучал он чуть громче шепота, но каждое слово слышалось внятно. В устах великана, да еще и с таким носищем, подобный голос казался оружием грозным вдвойне.
— Это не гром, — сказал он. — Гром бессмыслен. А тут — сама квинтэссенция смысла. И это не было взрывом ради взрыва.
Воспользовавшись тем, что Мордлюк ударился в разглагольствования, Якорь обошел его, не привлекая к себе внимания, кругом и оказался прямо за Титусом, на месте, откуда ему было видно и Гепару, и Юнону сразу.
Сам воздух казался теперь колючим, как еж, — две женщины вглядывались одна в другую. Начальное преимущество было, хоть она того и не знала, на стороне Юноны, поскольку ярость Гепары делилась между Юноной и Титусом почти поровну.
Сегодняшнее издевательство было задумано ради унижения Титуса. Гепара пошла на все, лишь бы оно увенчалось успехом, но вот представление завершилось, и Гепара, все тело которой дрожало, как натянутая тетива, стояла среди его обломков.
— Уберите их! — взвизгнула она, когда взгляд ее уперся в торчащие над толпой истрепавшиеся маски в клочьях волос; та, что изображала Графиню, запыленная, нелепая, уже треснула посередке — опилки, грубые краски.
ГЛАВА СТО ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
— Разбейте! — взвизгнула, приподнявшись на цыпочки, Гепара, краем глаза заметившая, как огромное, колышущееся, лишь наполовину схожее с человеческим тулово переломилось надвое и поворотилось в падении, показав длинные, грязные космы, и маска, смертельно бледная в приливе зари, грохнулась наземь. Попадали и остальные — те, что совсем недавно были символами презрения и издевки, — пыльные останки, с физиономий которых стекал, пятная опилки, грим.
Этот визг словно стал сигналом к началу всеобщий какофонии, многие дамы забились в истерике, хлеща по щекам кто мужей своих, кто любовников.
Мордлюк, который, услышав визг, прервал свою речь, покосился на толпу, а после надолго вперился взглядом в того, кто так и болтался в его простертой руке. Ему потребовалось немалое время, чтобы вспомнить, что это такое.
— Я собирался прикончить тебя, как кролика, — сказал, наконец, Мордлюк. — Один резкий удар по загривку, ребром ладони. Подумывал также, не придушить ли тебя, но сдается мне, это будет слишком легким концом. Да, была еще мысль утопить тебя в бочке, однако нет, все эти исходы чересчур хороши для тебя. Да ты бы и не смог по достоинству их оценить. Но что-то ведь надо с тобой делать, верно? Как ты думаешь, твоя дочь захочет тебя получить? День рождения ее уже близок? Нет? А то я рискнул бы, мой тараканчик. Ты только взгляни на нее. Всклокоченная, злющая. Посмотри, как ей не терпится приняться за юношу. Еще бы, его башка кажется ей луковицей. И все-таки мне придется обойтись с тобой грубо, мой сладкий висельник, ведь ты погубил моих зверей. Ах, как плавно они выступали во дни их расцвета. Как изгибались, как самозабвенно скользили и прыгали. Господи, как они держали головы. Святые небеса! Как горделиво держали они головы!.. Когда-то существовали острова, все заросшие пальмами, коралловые рифы, пески, белые, как молоко. И что осталось от них — огромные руины души. Грязь, мерзость запустения, мир мелких людишек.
Мордлюк вздохнул, и в тот же миг Гепара взвилась, подобная пагубному порождению пагубного сквозняка, и пролетела последние несколько шагов, отделявших ее от Титуса.
Если б Юнона не прыгнула с неожиданной живостью и не заслонила собою Титуса, длинные зеленые ногти Гепары могли разодрать лицо его в клочья.
Гепара, так страстно жаждавшая оставить следы на лице Титуса, столкнувшись с нежданной помехой, завыла в приливе злобы, и слезы хлынули по ее лицу, прожигая дорожки в пудре.
Ибо в миг, куда более краткий, чем занимает его описание, Якорь рванул Юнону и Титуса к себе, переместив обоих туда, где мгновенный бросок Гепары достать их уже не мог. Вся дрожа, она остановилась, ожидая следующего хода, приподымаясь и опускаясь на крохотных ступнях.
Рассвет извлекал из мрака листья на деревьях окрестных лесов, медленно разгорался на шлемах двух полицейских агентов.
Однако Титус отнюдь не желал прятаться за спину крепыша Якоря. Юноша был ему благодарен, но и сердился на то, что его сдернули с места. Что до Юноны, уже ослушавшейся однажды Якоря, она не собиралась слушаться его и теперь. Юнона тоже не желала прятаться за спиной своего друга. И она, и Титус были слишком взвинчены, слишком нетерпеливы, чтобы стоять спокойно. Поняв это, Якорь лишь пожал плечами.
— Настало время проделать то, — говорил между тем Мордлюк, — что мы решились проделать. Время бежать без оглядки. Время, когда выродки, вроде меня, доводят все до конца. Пусть глаза мои воспалены и красны — что же с того? Пусть они даже сожгут мне глазницы. Я плавал в проливах Актапона, в фосфорных водах, и тело мое стало, как у рыб. Кому это теперь интересно? Тебе интересно? — спросил он, перебрасывая узелок, бывший отцом Гепары, из одной огромной ладони в другую. — Интересно тебе? Только честно?
Мордлюк наклонился и приложил к узелку ухо.
— Экая пакость, — сказал он, — и ведь живая.
И Мордлюк швырнул крошечного ученого дочери, которой только одно и осталось — поймать его.
Ученый заскулил, когда Гепара уронила его на пол. Потом поднялся — с лицом, обратившимся в живую карту ужаса.
— Я должен вернуться к работе, — пропищал он тоненьким голоском, от которого у всех его подчиненных леденели спины.
— Туда возвращаться не стоит, — произнес Мордлюк. — Там все взорвано. Ты разве не слышишь раскатов? Не видишь, как страшен рассвет? Это потому, что в воздухе много пепла.
— Взорвано? Нет!.. Нет!.. Это все, что у меня было, моя наука, она все, что у меня было.
— И была она, как мне говорили, краса-девица, — сказал Мордлюк.
Отец Гепары, слишком перепуганный, чтобы ответить ему, уже поворачивался туда, где еще полыхал в воздухе мерзостный свет.
— Отпустите меня, — закричал он, хоть никто его не удерживал. — О боже! Моя формула! — взвизгнул он. — Моя формула!
И побежал.
Он бежал и бежал за стены, в рассветные тени. Сразу после его крика раздался густой, странноватый смех. То был смех Мордлюка. Глаза его походили на две докрасна раскаленных монеты. И пока перекатывались отголоски этого смеха, Гепара успела опять подобраться к Титусу, который, уже отойдя от Якоря, отвернулся, чтобы взглянуть на прореху в толпе.
Тут-то, пока Титус не смотрел на нее, Гепара и впилась в него, ломая ногти, как человек ломает морскую раковину. Теплая кровь окатила Титусу шею. И Юнона мгновенно бросилась на Гепару.
На этот раз Гепара двигалась с быстротой, которую невозможно и описать. Но когда она прыгнула вперед, занеся для удара руки, Юнона отскочила, не желая касаться этого горячечного существа, ибо в несоответствии их размеров присутствовало нечто жуткое, да и жалкое что-то было в забрызганном кровью личике Гепары, какую бы злобу оно ни источало.