— С другой стороны, — говорил высокий господин Прут человеку в львиной шкуре, — что-то в вопросе этого юноши есть. Та же ваша пустыня. Вы не расскажете нам о ней поподробнее?
— О да! О да! — зазвенел голос безжалостно вцепившейся в львиную шкуру госпожи Дёрн.
— Когда я сказал «пустыня», — ответил лев, — я подразумевал лишь мое сердце. Вам лучше порасспросить господина Акрлиста. Вот его Бросовые Земли — это пустыня так пустыня.
— Да, эти уж мне Бросовые Земли, — произнес, выпячивая подбородок, господин Акрлист. — Все утыканы железистыми горами. Населены термитами, шакалами и — на северо-западе — анахоретами.
— Но что вы там делали? — спросил господин Прут.
— Следил за одним подозрительным человеком. Юношей, в наших местах неизвестным. Его неясные очертания влачились предо мною в песчаной буре. По временам я совсем терял его из виду. По временам обнаруживал, что иду с ним почти бок о бок, и мне приходилось слегка отставать. Иногда я слышал, как он поет — безумные, дикие, бессвязные песни. А иногда он выкрикивал, словно в бреду, что-то вроде «Фуксия», «Флэй», другие имена. Порою же вскрикивал: «Мама!», а однажды раз упал на колени и зарыдал: «Горменгаст, Горменгаст, вернись ко мне снова!»… Я не имел приказа арестовать его — только следовать за ним, поскольку начальство известило меня, что документы его не в порядке — если они вообще существуют… Однако на второй вечер поднялась особенно страшная буря, пыль ослепила меня и я потерял его в облаке красного песка. И больше уже не нашел, так и не смог.
— Дорогой.
— Что такое?
— Посмотри на Гамлеса.
— Зачем?
— Его блестящая лысина отражает пару свечей.
— С моего места их не видать.
— Нет?
— Нет. Однако взгляни — слева от центра виднеется крошечное изображение, я бы даже сказал, лицо юноши, — если б не то обстоятельство, что лица навряд ли растут на потолках.
— Мечты. Мы вечно возвращаемся к нашим мечтам.
— Однако серебряный хлыстик РК 2053722220 — лунные циклы, рождение новой…
— Да, да, все это я знаю.
— А любви так и нет, и близко не видно.
— Небо задыхалось от самолетов. Некоторые из них, даже беспилотные, кровоточили.
— А, господин Кудель, ну как ваш сын?
— Помер в прошлую среду.
— О, простите, мне очень жаль.
— Правда? А мне — нет. Никогда его не любил. Но заметьте — великолепный пловец. Был капитаном школьной команды.
— Ужасная жара.
— Ах, леди Куросбор, позвольте представить вам герцога Куросбора. Впрочем, вы, возможно, уже встречались?
— Неоднократно. А где сэндвичи с огурцом?
— Позвольте…
— О, прошу прощения. Принял вашу ногу за черепаху. Что тут происходит?
— Нет, право же, мне это не нравится.
— Искусство должно быть безыскусным, а не бессердечным.
— Красота — устарелое слово.
— Вы напрашиваетесь на вопрос, профессор Скрап.
— Ни на что я не напрашиваюсь. Даже на ваше прощение. Даже на ваше несогласие. Я не соглашаюсь с вами без всяких просьб, я скорее обратился бы с просьбой к дряхлому, костлявому, подслеповатому лизоблюду, подпирающему колонну, нежели к вам, сударь.
— Тогда получите… и вот еще, — забормотал оскорбленный собеседник, отдирая от сюртука своего визави пуговицу за пуговицей.
— А недурственно веселимся, — произнес визави, привставая на цыпочки и целуя своего друга в подбородок. — Без перебранок приемы были бы невыносимо скучны, так что не отходите от меня далеко, Гарольд. Меня от вас так тошнит. Это еще что?
— Всего-навсего Струпмрамор щебечет по-птичьи.
— Да, но…
— И всегда почему-то…
— О нет… нет… мне все равно нравится.
— Вот так молодой человек и скрылся от меня, даже не зная о том, — говорил Акрлист. — И если судить по тяготам, которые выпали ему, он непременно должен быть где-то в городе… потому что — где же еще? Не похитил ли он самолет? Не улетел ли в…?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Но тут пробило полночь, и несколько мгновений по каждой ноге, забредшей на прием леди Конц-Клык, всползала густая гусиная кожа, взбегая по бедрам, накапливая мерзкие силы у основания каждого спинного хребта, рассылая ужасных своих верховых по поясничным ландшафтам. А там и вверх по спине, завиваясь смертоносным плющом и, наконец, растекаясь веером от шеи, драпируя ледяным муслином груди и животы. Полночь. Последний холодный удар еще отзывался эхом, когда в одиночестве стеклянной крыши Титус, разминая затекшую руку, перенес весь свой вес на локоть и, неожиданно продавив световой люк и не успев отпрянуть, полетел в дожде осколков вниз.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
По счастью, никого всерьез не поранило. Титус получил несколько порезов, но то были просто царапины, что же до самого падения, то тут ему сильно повезло, поскольку прямо под ним оказалась широкоплечая женщина с грудями, подобными снежным шарам.
Повалившись на пол, они с минуту пролежали бок о бок на толстом ковре. Вокруг посверкивали осколки стекла, однако лежавшая близ Титуса Юнона испытывала, — как и все, кого поразило внезапное появление юноши в воздухе, а после и на полу, — не боль, но потрясение.
Ибо почти библейское появление молодого человека в отрепьях содержало в себе нечто, поразительное не в одном только смысле.
Титус поднял прижатое к голому плечу лицо, встал, пошатываясь, и увидел, что дама на полу не сводит с него глаз. Даже лежащая, она казалось грандиозной. Величавость ее нисколько не пострадала. Когда Титус, наклонясь, протянул ей руку, чтобы помочь подняться, она лишь коснулась кончиков его пальцев и мгновенно, без видимого усилия, вскочила на ноги, очень, кстати, красивые. Между крохотными ступнями и благородной головой римлянки растекался, словно между двух полюсов, золотистый простор пряных ароматов.
Кто-то склонился к юноше. Это был Лис.
— Кто ты, черт побери, такой? — спросил он.
— Какая разница, — ответила Юнона. — Отойдите от нас. У него кровь идет… Неужели этого мало?
И с совершенно неописуемым élan [Стремительность, порыв (фр.).] она отодрала от своего платья полосу ткани и стала обматывать ею кровоточащую руку Титуса.
— Вы очень добры, — сказал Титус.
Юнона мягко покачала головой, легкая улыбка приподняла уголки ее щедрого рта.
— Я вас, наверное, испугал, — продолжал Титус.
— Знакомство было стремительным, — отозвалась Юнона. Она изогнула бровь. Бровь поднялась, точно вороново крыло.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
— Нет, вы слышали, что он сказал? — прорычал озлобленный голос. — «Я вас, наверное, испугал». Да ты, щенок безродный, мог убить эту даму!
Поднялось сердитое гудение голосов, десятки лиц обратились к разбитому люку. Лица же тех, кто стоял ближе к Титусу, — лица, которые несколько мгновений назад выражали поверхностное дружелюбие, стали приобретать выражение совсем противоположное.
— Кто из вас, — осведомился побелевший Титус, — кто из вас назвал меня безродным щенком?
Ладонь его стиснула в кармане драных штанов осколок кремня, выбитого из высокой башни Горменгаста.
— Кто это был? — крикнул Титус, ибо гнев внезапно вскипел в нем, и, рванувшись вперед, юноша схватил ближайшего соседа за горло. Но тут же кто-то отбросил его назад, к Юноне, и Титус увидел перед собою спину здоровенного сухопарого человека с обезьянкой на плече. Человек этот, сложение коего могло принадлежать только Мордлюку, медленно-медленно обходил теперь полукруг рассерженных лиц, улыбаясь при этом улыбкой, в которую никакая любовь и не заглядывала. Широкой такой улыбкой. Безгубой. Состоящей из одних только анатомических признаков.
Мордлюк простер вперед огромную руку: та повисела немного в пространстве, сгребла человека, оскорбившего Титуса, вытащила его из толпы и, подняв в горячий, струистый воздух, подтянула поближе к плечу, с которого горемыку поприветствовала обезьянка, поцеловав его в затылок, отчего несчастный лишился чувств и, поскольку обезьянка уже утратила к нему интерес, замертво сполз на ковер.
Мордлюк повернулся к замершим, разинув рты, гостям и прошептал:
— Дети малые. Выслушайте Оракула. Потому что Оракул вас любит. — Тут он извлек из кармана зловещего вида складной ножик, открыл его и принялся править лезвие о подушечку своего большого пальца.
— Он недоволен вами. Не потому, что вы сделали что-то дурное, но потому, что Душа ваша смердит — коллективная ваша Душа — тот крохотный сухой экскрементик, который от нее еще уцелел. Разве не так? Детки?
Обезьянка начала чесаться — упоенно, неторопливо, — веки ее затрепетали.
— Так вы, стало быть, грозили ему, не так ли? — поинтересовался Мордлюк. — Вы, с вашими маленькими, чумными умишками, грозили ему, производя неприятный шум. И вы, дамы, с накладными бюстами вашими и невежественными языками. Вы тоже угрожали ему?
Послышалось шарканье множества ног, кашель — каждый, кто мог, не привлекая к себе внимания, отступить подальше в толпу, именно так и сделал.
— Малые дети, — продолжал Мордлюк, водя по пальцу лезвием взад-вперед, — подберите с пола вашего собрата и пусть он научит вас держаться подальше от этого ничтожного юноши.
— Не такой уж он и ничтожный, — сказал Акрлист. — Это именно тот, кого я выслеживал. Он перешел пустынные земли. У него нет паспорта. Он в розыске. Подойдите ко мне, молодой человек.
В комнате наступила полная тишь.
— Какие глупости, — произнес, наконец, глубокий голос, голос Юноны. — Он мой друг. Что до пустыни, — святые небеса, — вас ввели в заблуждение его лохмотья. Это всего лишь маскарадный костюм.
— Отойдите в сторонку, мадам. У меня есть приказ арестовать его — как бродягу, чужеземца и лицо подозрительное.
И он шагнул вперед, Акрлист то есть, выступил из толпы гостей, направляясь к безмолвным Титусу, Юноне, Мордлюку и обезьянке.
— Прекраснейший из полицейских, — промолвил Мордлюк, — вы преступаете рамки ваших полномочий. У нас тут прием — вернее, был прием, — а вы обращаете его в нечто отталкивающее.
Мордлюк пошевелил плечами и закрыл глаза.
— Случается ли вам когда-либо забыть о преступлениях? Когда-нибудь походит ваше восприятие мира на детское впечатление от хрустального шара — многоцветного, яркого? Или вы никогда не любили наш смехотворный мир? Со всем его злом и добром? С ворами и ангелами? Со всем, что в нем есть? Трепещущим, мой дорогой полицейский, в вашей руке? Сознавая, что все это суть явления неизбежные, что без темной стороны жизни мир был бы неполноценен? Давайте же посмотрим, как вы к нему относитесь. Паспорта, визы, удостоверения личности — неужели они имеют для вашей служивой души значение настолько большое, что вам совершенно необходимо обратить этот прием в зловонный скандал? Откройте врата вашего разума, дорогой полицейский, и впустите в него этого маленького шкета.
— Он мой друг, — повторила Юнона, голосом глубоким, точно подводный грот, и сочным, как морские донные травы. — На нем маскарадный костюм. К вам он никакого отношения не имеет. Что вы там говорили? «Перешел пустынные земли»? Ха-ха-ха-ха! — И Юнона, приняв подсказку Морд люка, шагнула вперед и на миг заслонила Титуса от Акрлиста — и тут же увидела слева двоих в шлемах, возвышавшихся над головами толпы, мужчин, которые, скорее, плыли над полом, чем шли. Для Юноны они были ничего не значащими гостями, но Мордлюк, завидев их, ухватил Титуса чуть выше локтя и рванулся к двери, оставляя за собою в толпе канал, подобный тому, что оставляет в поле пшеницы отряд скаутов, марширующих за своим вожатым.
Инспектор Акрлист пытался, сколько мог, последовать за ними, но, куда бы он ни поворачивался, в каком бы направлении ни делал несколько шагов, путь ему преграждала Юнона, дама столь щедрых и благородных пропорций, что оттолкнуть ее в сторону и мысли бы никому не пришло.
— Прошу пропустить, — объявил Инспектор. — Я обязан незамедлительно последовать за ними.
— Но ваш галстук, нельзя же разгуливать в подобном виде. Позвольте, я его завяжу. Нет… нет… не шевелитесь. Вот так… Вот… так…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Между тем Титус с Мордлюком бежали, наобум сворачивая то влево, то вправо, поскольку дворец этот походил на улей из комнат и коридоров.
Мордлюк, бежавший в нескольких футах впереди Титуса, откинув назад голову и выпятив грудь, походил на боевого коня.
Он не оглядывался, дабы удостовериться, что Титус поспевает за его топочущими ножищами. Задрав темно-красный румпель свой в потолок, он валил галопом, а обезьянка, совсем уж проснувшаяся, сидела, вцепившись ему в плечо и уставя топазовые глазки на Титуса, державшегося в нескольких футах сзади. Время от времени она вскрикивала и тут же, словно испугавшись собственного голоска, потесней припадала к шее хозяина.
При всей его быстроте, Мордлюк сохранял монументальную надменность, почти величавость. То был не просто бег. То была вещь в себе — подобие танца, ритуального танца.
— Ты здесь? — неожиданно буркнул он через плечо. — А? Ты здесь? Отрепья да кости! Нагоняй, побежим рядом.
— Я здесь, — пыхтя, отвечал Титус. — Далеко нам еще?
Мордлюк ничего не ответил, но поворотил, гарцуя, налево, потом еще налево, направо, опять налево, и наконец они, постепенно сбавляя ход, уже трусцой вбежали в тускло освещенный зал, из которого вели наружу семь дверей. Открыв наугад одну, беглецы оказались в пустом помещении.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Мордлюк и Титус простояли несколько минут, ожидая, когда глаза их свыкнутся с темнотой.
Потом они увидели в дальнем конце апартамента тусклый серый прямоугольник, вертикально стоящий во тьме. То была ночь.
Звезды отсутствовали, луна ушла за другую сторону здания. Откуда-то снизу донесся шелест взлетающего самолета. И оба сразу увидели его: узкий, бескрылый, скользящий в ночи с кажущейся неторопливостью — вот только куда он так вдруг подевался?
Титус с Мордлюком простояли у окна немалое время, и ни один из них не произнес ни слова. В конце концов, Титус повернулся к смутно очерченной фигуре своего компаньона.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Ты как-то не подходишь этому месту.
— Гуси господни! Ты меня напугал, — произнес Мордлюк, поднимая руку, словно в попытке отразить нападение. — Я и забыл, что ты здесь. Задумался, мальчик. А куда мне еще было податься? Тут тебя закутывают в гниющие плюмажи. Оглушают угнетающей музыкой. Тут пахнет домом.
— Домом? — переспросил Титус.
— Домом, — подтвердил Мордлюк. Он вытащил из кармана трубку, умял в нее пригоршню табака, раскурил, затянулся, наполнил легкие едким дымом, и выдохнул его, пока трубка горела в темноте, точно рана.
— Ты спросил меня, почему я здесь — среди чужих мне людей. Это хороший вопрос. Он почти так же хорош, как если бы я спросил тебя о том же. Но не говори мне этого, милый юноша, пока не говори. Я лучше сам догадаюсь.
— Я ничего о тебе не знаю, — сказал Титус. — Ты для меня — человек, который появляется и исчезает. Человек неотесанный, темный, человек, спасший меня от опасности. Кто ты? Скажи мне… Ты не похож на часть этих… этих лощеных мест.
— Там, откуда я родом, никакого лоска нет. Или ты забыл трущобы, сползающиеся к моему двору? Забыл толпу у реки? Забыл тамошний смрад?
— Я помню запах твоей машины, — ответил Титус, — резкий, как у кислоты, густой, как овсяная каша.
— Сука она, — откликнулся Мордлюк, — и пахнет, как сука.
— Я не могу в тебе разобраться, — сказал Титус. — В тебе, с твоими акрами огромных клеток, дикими кошками, волками и хищными птицами. Я видел их, но они мало что мне объяснили. О чем ты думаешь? Почему на твоем плече красуется, как иностранный флаг, обезьянка — что это, символ или вызов? То, что происходит в твоей голове, доступно мне не больше, чем происходящее в этом крохотном черепе. — И Титус, нащупав в темноте обезьянку, пальцем погладил ее. А после уставился во мглу, часть которой составлял Мордлюк. Ночь казалась темной, как никогда.
— Ты еще здесь? — спросил Титус.
Прежде, чем Мордлюк ответил, протекло двенадцать долгих секунд.
— Здесь. Все еще здесь, вернее, какая-то часть меня. Все остальное стоит, облокотись о поручни корабля. Воздух наполнен пряными ароматами, фосфорически светится глубокая соленая вода. На палубе я один и больше некому смотреть, как луна выплывает из облака, озаряя череду пальм, похожую на некое шествие. Я вижу, как смутно-белый прибой ударяет о берег; и вижу, и запоминаю человека, бегущего, подняв над головой руки, по освещенной луною полоске песка, и тень его бежит рядом с ним, подергиваясь, когда он убыстряет бег, потому что берег неровен; но тут луна снова заходит за облако и весь мир становится черным.
— И кто это был? — спросил Титус.
— Откуда ж мне знать, — ответил Мордлюк. — Кто угодно. Быть может, и я.
— Зачем ты рассказываешь мне все это?
— Тебе я ничего не рассказываю. Я рассказываю себе. Мой голос, скрипучий для чужих ушей, мне представляется музыкой.
— У тебя грубые манеры, — сказал Титус, — но ты дважды спас меня. Почему ты мне помогаешь?
— Понятия не имею, — ответил Мордлюк. — Наверное, в уме повредился.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Дверь отворилась беззвучно, и все же это изменило комнату за ними — изменило достаточно, чтобы пробудить и в Титусе, и в его спутнике настороженность, которой сознание их не отметило.
Нет, ни даже тени звука, ни проблеска света. И все-таки чернота за спинами их ожила.
Мордлюк и Титус повернулись одновременно — повернулись, как оба полагали, лишь из потребности размять затекшие мышцы.
На самом-то деле, оба едва ли заметили, что повернулись. Они почти ничего не видели в наполненной ночью комнате, но когда миг спустя в их сторону двинулась женщина, она понесла с собой из смежного зала толику света. Собственно освещением назвать это было нельзя, однако света хватило, чтобы показать Мордлюку и Титусу, что слева от них, совсем рядом, стоит полосатый диван, а на другой стороне комнаты — так сказать, на авансцене, если считать ночь зрительным залом, — помещается высокая ширма.
Заметив, что дверь открылась, Мордлюк сдернул обезьянку с плеча Титуса, правой ладонью стиснул ей челюсти и, держа зверушку в четырех футах перед собой, беззвучно пронесся через комнату и скрылся за ширмой. Избавленный от зверька Титус через мгновение присоединился к нему.
Но тут раздался щелчок и коралловый свет залил комнату. Женщина, открывшая дверь, вошла, не произведя ни единого звука. Изящно, при всем ее весе, дошла она до середины комнаты и встала, склонив голову набок, словно ожидая, что вот-вот случится нечто необычайное. Постояв, она присела на полосатый диван, и скрестила, под свист шелков, великолепные ноги.
— Он, надо думать, голоден, — прошептала женщина, — кровельный житель, сокрушитель стекол… оборванный юноша, явившийся неизвестно откуда. Должно быть, он страшно голоден и растерян. Где мог он укрыться, хотела б я знать? За этой ширмой, быть может, вместе с другом его, нечестивым Мордлюком?
Затем наступило молчание, довольно глупое.