ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Под вечер следующего дня Титуса заточили в тюремную камеру, маленькую, с выходящим на юго-запад зарешеченным окном.
Когда Титус вошел в нее, всю эту прямоугольную конурку заливал золотистый свет. Черные прутья делили окно на дюжину вертикальных полосок, за которыми светился закат.
В одном из углов камеры стояла на козлах дощатая койка с накинутым поверх темно-красным одеялом. Середину камеры почти полностью занимал стол, опиравшийся о каменный пол — очень неровный — только тремя ногами. На столе валялось несколько свечей и коробка спичек, стояла чашка с водой. Пообок стола возвышался непрочный на вид стул, который кто-то когда-то пытался покрасить, однако человек или люди (кто бы те ни были), занимавшиеся этим, скоро устали от трудов и стул остался перепелесым, черным с желтым.
Пока Титус разглядывал камеру, тюремщик закрыл за ним дверь, и юноша услышал, как ключ повернулся в замке. Однако солнце осталось в камере — низкие косые лучи медового света; они проливались сквозь прутья решетки, как бы приветствуя новичка, и тот, не помедлив, подошел к окну и, взявшись руками за железные прутья, оглядел окрестный ландшафт.
Ландшафт, казалось, преобразился. Настолько бесплотен был свет, что огромные кедры плыли в нем, а горы брели, по грудь в золоте.
В дальней дали Титус различил словно наинкрустированный город — пологий солнечный свет ударял в него и то там, то здесь золотисто посверкивали окна, похожие на искорки в кремне.
Внезапно из позолоченного вечера прямо туда, где стоял, глядя сквозь прутья, Титус, полетела птица. Стремительно приблизясь, она сделала в воздухе сальто и вдруг опустилась на подоконник камеры.
Судя по тому, как быстро вертелась на шее туда и сюда голова птицы, летучее создание что-то искало. Ясно было, что предыдущий обитатель камеры делился с этой пестрой летуньей крошками — однако сегодня крошек не было, и сорока в конце концов принялась, за неимением лучшего занятия, рыться в перьях.
И из этого золотистого вечера, из камней камеры, из трепетания сорочьего крыла, из кедров, прилетело к Титусу долгое дуновение воспоминаний, и перед глазами его поплыли картины, и он увидел — живее заката и лесистых гор — длинный, сверкающий очерк Горменгаста, камни своего дома, облепленные ленивыми ящерками, а после все заслонила мать, какой он в последний раз видел ее в двери хижины, и за ее спиной подобием театрального задника огромный, сочащийся каплями нависал обшарпанный Замок.
«Ты вернешься, — сказала она. — Все дороги ведут в Горменгаст», — и Титуса вдруг охватила тоска по дому, по всему, что было там хорошего и дурного, по запахам, по горькому вкусу плюща.
Словно пытаясь отогнать ностальгию, он отвернулся от окна, но простое перемещение тела в пространстве ничем ему не помогло, и Титус присел на краешек койки.
За окном слышался откуда-то снизу свист черного дрозда, золотистый свет меркнул, и на Титуса накатило вдруг одиночество, подобного которому он никогда прежде не знал.
Он наклонился, прижав локти к напрягшимся под ребрами мышцам, и стал, точно маятник, раскачиваться взад-вперед. Движение это было столь мерным, что, казалось, механический ритм его не способен хоть как-то утишить горе.
И все-таки Титус находил в нем подобие успокоения и, пока разум его рыдал, тело продолжало раскачиваться.
Ноющее желание сию же минуту вновь оказаться там, где он вырос, не отпускало его. Те, кто оставил родные места, не знают покоя. Это скитальцы, измученные тоской по дому и не покоряющиеся никому. Сама любовь бессильна их исцелить, с каждым их шагом тлен и прах возносятся облаком в воздух, разносятся сквозняками по коридорам, оседают на клейменых карнизах — каждый вдох наполняется прошлым, и легкие несчастных чернеют, как у шахтеров, забиваясь крупицами прежней жизни.
Что бы ни ели они, что бы ни пили — ничто не схоже с хлебом их дома, зерном их долин. И с вином родных виноградников. Все это — чуждое пойло.
Так он раскачивался взад и вперед в колыбели горя, а в камере все темнело, и в какой-то из часов ночи Титус заснул.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Что это было? Титус резко сел, огляделся. Очень холодно, но разбудил его не холод. Некий звук. Теперь Титус отчетливо слышал его. Источник звука находился от него в нескольких футах. Что-то вроде постукивания, но не за стеной. Под койкой.
Вот оно прервалось ненадолго и опять возобновилось; в нем словно содержалось какое-то сообщение, ритмический рисунок, нечто, звучавшее, как вопрос: «Тук — тук… Тук — тук — тук. Ты… тут?.. Ты-то… тут?..»
Этот стук, сколь зловещим ни казался он, по крайней мере отвлек разум Титуса от давившей его тоски по дому.
Тихо соскользнув с тощей постели, Титус с гулко бьющимся сердцем постоял у нее, потом приподнял кровать и переставил в середку камеры.
Вспомнив о свечах, он ощупью отыскал одну, засветил ее, на цыпочках вернулся в тот угол, где прежде стояла кровать, и подвигал свечой взад-вперед, освещая каменные плиты пола. Пока он все это проделывал, стук возобновился.
— Ты… тут?.. — казалось, твердил он. — Ты-то… тут?..
Титус опустился на колени и поднес свечу к плите, из-под которой вроде бы доносился стук, пытаясь осветить ее всю.
Поначалу она, эта плита, показалась ему такой же, как прочие, но, приглядевшись, Титус заметил, что узенькая бороздка, ее окружающая, резче и глубже, чем у соседних камней. Свеча помогла обнаружить то, что утаил бы свет дня.
Стук возобновился, и Титус, вытащив из кармана осколок кремня, стал ждать следующего перерыва. А дождавшись, дважды ударил по плите дрожащей рукой.
Ответ пришел не сразу: «Раз… два…»
То было отрывистое «раз — два», совсем не похожее на прежнее нерешительное постукивание.
Кто бы или что бы ни стояло, лежало либо ползало под каменной плитой, настроение этого загадочного существа, казалось, переменилось. Существо это, кем бы оно ни было, обрело уверенность.
Случившееся же следом было еще более странным и еще более пугающим. Куда более, чем возобновившийся стук. Теперь вызов был брошен зрению. Что же такое увидел Титус, что заставило его содрогнуться всем телом? Вглядываясь в освещенную плиту, он понял: та шевелится.
Титус отскочил от подрагивавшего камня и, высоко подняв свечу, испуганно огляделся в поисках какого ни на есть оружия. Потом взгляд его возвратился к плите, уже на целый дюйм поднявшейся над полом.
Из центра камеры, где стоял Титус, ему не было видно, что камень подпирают две дрожащие под его тяжестью руки. Он видел только, что участок пола со своего рода неторопливой целеустремленностью ползет вверх.
Пробудиться от сна и обнаружить себя в тюрьме — потом услышать во мраке стук — потом увидеть нечто фантасмагорическое: камень, который, по всему судя, ожил и украдкой возносится над другими, дабы обозреть потолочные своды — все это, плюс расходившаяся вовсю ностальгия — к чему могли привести они, кроме кружения пустоты в голове? Впрочем, кружение это, хоть и повлекшее за собою — почти повлекшее — безумный смех, не помешало Титусу увидеть возможное оружие в недокрашенном стуле. Титус схватил его и, не отрывая взгляда от каменной плиты, стал ломать, пока не отодрал от деревянного скелета одну из передних ножек. Сжав ее в кулаке, он начал, беззвучно хохоча, подкрадываться к врагу — к каменной плите.
Но, еще подкрадываясь, он разглядел под нею, поднявшейся уже дюймов на пять, два толстых серых запястья.
Запястья тряслись от напряжения и, пока Титус смотрел на них расширенными от удивления глазами, толстая плита начала сдвигаться к соседним камням, на которые мало-помалу переносился ее вес и, наконец, в полу образовалось квадратное отверстие.
Толстые серые руки исчезли — и пальцы с ними, — однако миг спустя нечто иное пришло им на смену. То была голова мужчины.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Вряд ли он сознавал — этот восставший из каменных плит, — что голова его схожа с оббитой главой каменного бога, да впечатление это и сгинуло, стоило восставшему заговорить, разрушив тем все свое величие, ибо никакой голос не мог — при таком-то лице — быть достаточно оглушительным.
— Не пугайся, — тоненько заныл пришелец, выговор коего был мягок, как тесто. — Все хорошо, все прелестно, все, как и следует быть. Прими меня. Вот все, о чем я прошу. Прими меня. Старый Греховник, так они меня здесь называют. Надо же и им пошутить. Милейшие все ребята. Ха-ха! А что я явился к тебе сквозь дырку в полу, так оно ничего не значит. Отложи эту ножку, друг.
— Что тебе нужно? — спросил Титус.
— Нет, вы послушайте, — ответил вкрадчивый голос. — «Что тебе нужно?» — спрашивает он. Ничего мне не нужно, дорогое дитя. Ничего, кроме дружбы. Нежной дружбы. Вот ради чего я пришел повидаться с тобой. Чтобы тебя посвятить. Должен же человек помогать беспомощным, правда? И изливать бальзам, знаешь ли, омывая разного рода раны.
— Мне чертовски хочется, чтобы ты оставил меня в покое, — гневно ответил Титус. — А бальзам можешь оставить себе.
— По-твоему, это хорошо? — поинтересовался Старый Греховник. — По-твоему, это добрые слова? Но я понимаю. Тебе непривычно здесь, верно? Чтобы свыкнуться с Кельями, нужно время.
Титус уставился на львиную голову.
Голос лишал ее всякой величавости, и Титус положил дубинку на стол, но так, чтобы та была под рукой.
— Кельи? А что это? — помолчав, спросил он. Мужчина неотрывно глядел на него.
— Это имя, дорогой мальчик, мы дали тому, что некоторые называют тюрьмой. Нам уж виднее. Для нас это мир внутри мира — я-то знаю, да и как мне не знать? Я провел здесь всю свою жизнь — или почти всю. Первые несколько лет я жил в роскоши. Ароматическое дерево полов устилали в наших комнатах тигровые шкуры, столовые приборы были из золота и тарелки тоже. А денег у нас было, что песка в море. Я ведь происхожу из великого рода. Ты, верно, слышал о нас. Мы — самый древний род на земле, мы — изначальные. — И он полез из дыры наружу. — Ты думаешь, оттого, что я здесь, в Кельях, мне не хватает чего-то? Что я завидую моим сородичам? Скучаю по золотой посуде и тигровым шкурам? Нет! Ни по ним, ни по отражениям в лощеных полах. Я отыскал свою роскошь здесь. В этом мое счастье. Быть узником Келий. И потому, дорогое мое дитя, не пугайся. Я пришел, чтобы сказать: прямо под тобой обитает друг. Ты можешь в любое время перестукиваться со мной. Выстукивать свои мысли. Выстукивать печали и радости. Выстукивать любовь. И мы станем стариться вместе.
Титус резко отвернулся. Что оно хочет сказать ему, это отталкивающее, опасное существо?
— Оставь меня в покое! — воскликнул Титус. — Оставь меня в покое.
Человек из нижней камеры смотрел на Титуса. И вдруг задрожал.
— Это была моя камера, — сказал он. — Годы и годы назад. Я тогда огонь разводил. «Поджог», так они это назвали. Уж очень любил огонь. Пламя все покрывает… Дайте мне крыс и мышей! И мой обдирочный ножик! Дайте мне Новых Мальчиков!
Он шагнул к Титусу, и тот отступил на шаг, поближе к дубинке.
— Это хорошая камера, — заныл Старый Греховник. — Должен тебе сказать, я из нее конфетку сделал. Проникся ее характером. Грустно было с ней расставаться. И окошко тут лучшее во всей тюрьме. А теперь кто о ней позаботится? Куда подевались фрески? Мои желтые фрески. Ну, рисунки, понимаешь? Картинки про эльфов. Все закрасили, ничего от моих трудов не осталось. Ни следа.
Он поднял надменную голову — если бы не коротконогость, вылитый был бы Исайя.
— Да положи ты дубинку на стол, мальчик. Забудь о себе. Жуй свои крошки.
Титус сверху вниз взглянул на старого узника, на его задранное кверху сильное, величественное лицо.
— Ты попал в правильное место, — сказал Старый Греховник. — Подальше от грязи, которую называют Жизнью. Присоединяйся к нам, милый мальчик. Ты будешь ценным достоянием. Друзья у меня редкостные. Старься вместе с нами.
— Ты слишком много говоришь, — сказал Титус.
Коротышка медленно поднял крепкую правую руку.
Пальцы его сомкнулись на бицепсе Титуса, сжались, и тот почувствовал их зловещую силу, почувствовал: мощь Старого Греховника до того безгранична, что, посети старика такое желание, он с легкостью оторвал бы Титусу руку.
Но старик лишь подтянул к себе юношу единым рывком и за поддельным благородством его лица Титус различил два тлеющих огонька, не больших, чем булавочные головки.
— Я собирался так много для тебя сделать, — сказал коротышка. — Собирался познакомить с моими коллегами. Показать все пути бегства — вдруг они тебе пригодятся, — хотел рассказать о моих стихах и о том, где расхаживают потаскухи. В конце концов, надо ведь и о здоровье заботиться, верно? Болеть — это не дело… Но ты сказал, что я слишком много говорю, а потому я поступлю иначе — просто раздавлю тебе черепушку, как яичную скорлупу.
В один миг страшный человек выпустил руку Титуса, развернулся на каблуках и, подняв над головою стол, изо всей силы метнул его в юношу. Однако, при всей его быстроте, коротышка опоздал. Едва увидев, как он потянулся к столу, Титус отпрыгнул в сторону, и тяжеленный стол врезался в стену за его спиной.
И теперь, обернувшись к широкогрудому, мускулистому узнику, Титус с изумлением услышал рыдания. Противник его стоял на коленях, спрятав в ладонях огромное, архаическое лицо.
Не зная, как поступить, Титус снова зажег свечу и присел на дощатую койку, единственный в камере предмет обстановки, еще оставшийся целым.
— Зачем ты это сказал? Зачем? О, зачем же? Зачем? — рыдал его гость.
— О господи, — произнес, обращаясь к себе, Титус, — да что я такого сделал?
— Так я слишком много говорю? О боже, я слишком много говорю?
Тень скользнула по лицу Старого Греховника. И в этот же миг от двери донесся грузный топот, лязг ключей, скрежет отпираемого замка. Старый Греховник мигом засуетился и, когда дверь начала открываться, уже успел проскользнуть сквозь дыру в полу.
Едва сознавая, что делает, Титус подволок к дыре койку, улегся — и тут дверь распахнулась.
Вошел стражник с факелом, повел им по сторонам, освещая камеру — разбитый стол, разломанный стул и якобы спящего юношу.
В четыре шага он приблизился к Титусу и выдрал его из койки, но лишь затем, чтобы жестоким ударом по голове отправить обратно.
— Вот тебе до утра, чертов щенок! — рявкнул стражник. — Я научу тебя сдержанности! Я тебе покажу, как мебель ломать! — Он смерил Титуса гневным взглядом. — С кем это ты разговаривал? — грянул он, но Титус, наполовину оглушенный, вряд ли смог бы ему ответить.
Проснувшись рано утром, он подумал, что все это ему привиделось. Но сновидение было настолько живым, что Титус, не удержавшись, перекатился с койки на пол и вгляделся в полумрак под нею.
Нет, то был не сон, потому что вот же она, тяжелая каменная плита, и Титус стал дюйм за дюймом сдвигать ее, пока та не встала на место. И как раз перед тем как дыра, наконец, закрылась, он услышал в темноте под собой мягкий, точно кашица, голос старика.
— Старей со мной, — произнес этот голос. — Старей со мной…
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Тусклый свет озарял макушку Его милости. Слышно было, как в глубине зала Суда кто-то очиняет карандаш. Скрипнул стул, и Титус, стоящий у барьера, начал похлопывать ладонью о ладонь — утро выдалось холоднющее.
— Кто и чему тут аплодирует? — спросил Мировой судья, возвращаясь из царства грез. — Или я сказал что-нибудь, исполненное глубокого смысла?
— Нет, Ваша милость, никак нет, — ответил крупный, рябой Секретарь суда. — Собственно, сэр, вы вообще ничего не говорили.
— Молчание также бывает глубоким, господин Зеллье. Весьма и весьма.
— Да, Ваша милость.
— Так что же это было?
— Это молодой человек, Ваша милость; хлопает в ладоши — чтобы согреть их, я полагаю.
— Ах да. Молодой человек. Какой молодой человек? Где он?
— На скамье подсудимых, Ваша милость.
Мировой судья, слегка нахмурясь, сдвинул на сторону парик и снова вернул его на место.
— Его лицо кажется мне знакомым, — сообщил Мировой судья.
— Истинно так, Ваша милость, — откликнулся господин Зеллье. — Этот заключенный уже несколько раз представал перед вами.
— Это многое объясняет, — признал Мировой судья. — А теперь он тут зачем?
— Если позволите напомнить Вашей милости, — ответил не без нотки сварливости в голосе крупный, рябой Секретарь суда, — вы как раз сегодня утром рассматривали его дело.
— Верно, рассматривал. Теперь вспомнил. Память у меня всегда была хоть куда. Вообразите себе, Мировой судья — и никакой памяти.
— Как раз сейчас воображаю, Ваша милость, — сказал, раздраженно отмахиваясь и зарываясь в какие-то совершенно не относящиеся к делу бумажки, господин Зеллье.
— Бродяжничество. Ведь так, господин Зеллье?
— Так, — ответил Секретарь суда. — Бродяжничество, причинение ущерба и нарушение права владения.
И он обратил большое сероватое лицо к Титусу, и приподнял угол верхней губы, совсем как скалящийся пес. А следом руки его, как будто по собственной воле, соскользнули в глубокие карманы штанов — точно две лисы вдруг улезли под землю. Глухое бренчанье ключей и монет породило на миг впечатление, что в господине Зеллье присутствует нечто игривое, нечто от прожигателя жизни. Впрочем, впечатление это скончалось, едва народившись. Ничто в смуглом, одутловатом лице господина Зеллье, ничто в его осанке, ничто в его голосе не могло наделить эту мысль правдоподобием. Только бренчанье монет.
Однако звяканье их, пусть и приглушенное, напомнило Титусу о чем-то наполовину забытом, — какую-то жуткую, хорошо ему знакомую музыку, — напомнило о холодном царстве, о засовах и выложенных камнем коридорах, о замысловатых воротах из ржавого железа, осколках камня, забралах и птичьих клювах.
— «Бродяжничество», «причинение ущерба» и «нарушение права владения», — повторил Мировой судья. — Да-да, припоминаю. Провалился сквозь чью-то крышу. Так?
— Точно так, сэр, — ответил Секретарь суда.
— А средств к существованию выявить не удалось?
— И это так, Ваша милость.
— Бесприютен?
— И да, и нет, Ваша милость, — сказал Секретарь. — Он упоминал о…
— Да-да-да-да. Все вспомнил. Утомительное дело, утомительный молодой человек — я, помнится, начал уставать от его непонятных речей.
Мировой судья облокотился о стол, склонился вперед и уложил длинный, костлявый подбородок на переплетенные пальцы.
— Вот уже в четвертый раз вы стоите передо мной за барьером и, насколько я в состоянии судить, все это дело есть не что иное, как пустая трата времени Суда и источник неприятностей для меня лично. Ваши ответы, когда их удается добиться от вас, оказываются либо идиотическими и расплывчатыми, либо экстравагантными. Больше я этого не допущу. Ваша молодость нимало вас не извиняет. Вы любите марки?
— Марки, Ваша милость?
— Вы коллекционируете их?
— Нет.
— Жаль. У меня есть редкостная коллекция, пропадает зазря. Теперь послушайте. Вы провели в тюрьме уже неделю — однако беспокоит меня вовсе не ваше бродяжничество. Это дело понятное, хоть и заслуживающее порицания. Меня беспокоит отсутствие у вас корней и общая ваша бестолковость. Создается впечатление, будто вы обладаете какими-то скрытыми от нас знаниями. Поведение ваше курьезно, слова бессмысленны. Спрашиваю еще раз. Что такое Горменгаст? Что это слово обозначает?