Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Михаил Белозёров

Золотой шар

Посвящается сталкерам клуба «Странник».

Глава 1

БЕГЛЕЦ

Он даже не сразу понял, что их линчевали. Вначале обстреляли, а потом выдернули тех, кто остался жив, и принялись избивать прикладами — с чувством, с толком, с расстановкой, словно получали удовольствие.

Он уже потом сообразил, что пост был фальшивым и что это не современные полицейские, а из той, из прошлой войны, со значками ОУН, [ОУН — Организация украинских националистов.] вооруженные старыми винтовками. Экзекуцией управлял брезгливый эсэсовец с тонкими губами, а ему помогали пожилой ефрейтор и два рядовых, вооруженные «шмайсерами».

Его-то ударили всего раза два, но так, что он волчком завертелся на дороге и только после этого бросился бежать.

— Гляди!.. Гляди!.. — кричали ему в след с удивлением. — Як заяц!.. — и, выстроившись вдоль дороги, стали палить почем зря. Но это только подстегивало его. Едва коснувшись земли, он совершал такой резкий бросок в сторону, что почти летел над землей, вот-вот готовый упасть, но почему-то не падал. Стебли сухой травы стегали его по ногам, пальцы кровоточили, ногти были содраны о камни, но он не замечал боли.

Вначале они стреляли лениво. Немцы — даже поверх головы, полагая, что он не пробежит и двух десятков метров. Но те, кто стреляли прицельно, вначале удивились, а потом их охватил азарт, потому что в тот момент, когда они нажимали на курок, беглец совершал такой неимоверный зигзаг, что пули ложились в метре от него. Вот тогда-то они и принялись стараться во всю Ивановскую, на пари, но только зря тратили патроны. И первый раунд он выиграл.

Тогда они спустились в поле и борзо побежали вслед. Но сразу потеряли то преимущество, которое имели на дорожной насыпи. Кустарник и трава скрадывали беглеца. А метко стрелять на звуки они не умели, да и пули рикошетили от веток.

Эту первую паузу, которую ему подарили, он использовал с лихвой. Не раздумывая, бросился в колючие заросли акации. Прошел сквозь них, как слон сквозь траву, разорвав в клочья джинсовую куртку, но всего лишь расцарапал плечо, и, выскочив на склон крутого оврага, скатился вниз, сломав с полдюжины молодых кленов, а затем в три прыжка преодолел стенку оврага.

Тогда-то они его и заметили, и снова принялись палить, хотя расстояние было большое. Но в тот момент, когда беглец взобрался наверх, закричали:

— Ура!

Потому что беглец упал и они решили, что подстрелили его. Многие из них тоже сгоряча скатились в овраг. И только оказавшись на дне его, поняли, какой он глубокий и какие крутые у него склоны. Те же, кто предпочли его обежать, только потеряли драгоценное время. А когда все же добрались до того места, где упал беглец, то там никого уже не было, как не было и следов крови.

Тогда полицаи во главе с эсэсовцем развернулись в цепь и принялись прочесывать лес по всем правилам облавы.

— Дальше Зоны все равно не уйдет! — говорили они, беззлобно посмеиваясь.

— Куда ж ему деваться! — соглашались другие. — Все одно — Зона!

Это слово они выговаривали с оглядкой, словно речь шла о Боге, которого нельзя было дразнить. Даже немцы, которые с презрением относились к полицаям, при слове «Зона» вытягивались и щелкали каблуками.

— Шнель, шнель… — лениво командовал эсэсовец, поигрывая «вальтером» в руках. — Догоним этого молодца и шкуру спустим. Заставил, стервец, бегать!

Его хромовые сапоги были в грязи. Ромашки оставили на бриджах желтую пыльцу. Да и воротничок кителя взмок. А в остальном этот сухой, лощеный офицер ничуть не изменился, словно пробежка по лесу была для него привычным делом.

К этому времени беглец миновал лес и выскочил на широкое холмистое поле. Если лес, из которого он выбежал, был диким и заросшим — дальше некуда, то по ту сторону поля он вообще был темен и мрачен, с гниющим валежником, ржавыми болотами без кочек и с ручьями, скрытно текущими под папоротниками. Конечно, беглец этого не мог видеть, но ощутил, словно в нем проснулось шестое чувство.

Он не оглянулся, хотя слышал преследователей и знал, что даже если побежит изо всех сил, то все равно не успеет пересечь поле и скрыться в лесу. Не рассуждая ни мгновения, он бросился по прямой к ближайшему холму. Несколько раз он едва не упал, потому что поверхность поля была неровной и под белесо-зеленой травой скрывались промоины и кочки. Над проплешиной холма в небо поднимался столб горячего воздуха. Пахнуло серой, как будто в преисподней.

Беглец почти уже добежал до холма, чтобы укрыться за ним, когда полицаи наконец появились из леса и стали стрелять.

«Бух! Бух!» — били винтовки, но как-то вяло, вразнобой. «Шмайсеры» же вообще почему-то молчали. И хотя беглецу снова пришлось бежать зигзагами, он невольно оглянулся: офицер стоял поодаль ото всех и что-то втолковывал своим солдатам. Один немец побежал по правому флангу, второй — по левому, часть полицаев побежала прямо, а часть осталась у кромки леса и продолжала стрелять, чтобы притормозить беглеца.

— Куда, болван, куда-а-а! — задумчиво произнес офицер, глядя, как, петляя, улепетывает беглец, и в глазах у него промелькнуло любопытство.

— Господин капитан, может быть, подстрелить его в конце концов? — поинтересовался ефрейтор, у которого под носом на загорелом лице белела щеточка седых усов.

— Гоните его на проволоку! — отрезал капитан. — Там и возьмем.

— Там же мины!

Впрочем, голос у ефрейтора был равнодушен, как у всякого профессионала, исполняющего служебный долг.

— Ну, значит, такова судьба, — пожал плечами капитан и ступил на поле.

Беглецу удалось миновать холм и скрыться за ним. Теперь он мчался по прямой так, что в ушах свистел ветер, и ни разу не оглянулся, чувствуя, что его поджимают с флангов. Он не понял задумки преследователей, а из последних сил пытался добежать до спасительного леса.

Однако все же добежал и не только потому, что очень старался, а еще и потому, что полицаи почти не стреляли, а если и стреляли, то почему-то в воздух, и уже не бежали, а просто шли, растянувшись дугой и добродушно посмеиваясь. Однако, не дойдя метров ста до леса, остановились и принялись кричать:

— Эй, дурень! Вертайся!

— Мины там… Мины!

— Едрить твою налево! — удивлялись они.

— Вот олух царя небесного!

Его ждало разочарование, потому что выскочив на перепаханную полосу, он увидел перед собой проволочный забор под напряжением, а за ним еще один, пониже, тоже с проволокой и изоляторами. Казалось, что они даже гудят, как сто тысяч гнезд шершней.

— А ведь уйдет?.. — произнес ефрейтор, не веря самому себе, и вопросительно посмотрел на капитана.

Капитан пожевал губами, хотел высказаться насчет этих проклятых мин, а потом скомандовал:

— Ну так чего вы стоите?! Стреляйте! Стреляйте!

— Внимание! — крикнул ефрейтор, глядя направо и налево. — Огонь на поражение! Пли!

Как беглец это сделал, он и сам не понял. Если бы он задумался хоть на мгновение, у него бы ничего не вышло. Со стороны это выглядело так, словно он взлетел. На самом деле, он все же один раз коснулся самого нижнего изолятора. Правда, и этого оказалось более чем достаточно. В следующее мгновение он уже находился по ту сторону первого забора, а затем второго, и скрылся в лесу.

— А ведь он наверняка побил олимпийский рекорд, — удивленно сказал капитан. — Десять метров! Даже арийцы на такое не способны!

— Так точно! — некстати отозвался ефрейтор. — Прошел два ограждения и два минных поля!

Капитан поморщился. Он не любил проигрывать. «Надо было сразу застрелить», — подумал он.

— Ну так теперь уже ничего не поделаешь. Сходить за ним в Зону, что ли? Не может быть, чтобы он был славянином.

Беглец был так напуган, что бежал, а вернее, брел еще очень долго, переплыл две протоки, заросшие кувшинками и лилиями, миновал линию столбов с обвисшими проводами и только на твердой, сухой земле упал, и силы оставили его.

Если бы он оказался посмелее и вернулся к проволочному забору, то увидел бы, как полицаи во главе с эсесовцем погружались в ближайшую проплешину холма: в столб горячего воздуха шагнул офицер, за ним по одному — солдаты и полицаи, замыкал же строй ефрейтор. Напоследок ефрейтор внимательно посмотрел на темный лес и погрозил кулаком непонятно кому. Столб горячего воздуха пропал, отверстие само собой запечаталось, на месте его осталось лишь желтая, как на вулкане, поверхность.

* * *

— Эй, паря… — кто-то потряс его за плечо.

— А… — он слабо шевельнулся.

Человек обрадовался:

— Я думал, ты мертвяк, а ты живой.

— Живой… — повторил беглец и попытался сесть, но даже не смог разогнуться.

Страшная боль сковала его, и он схватился за живот.

— Мертвяков здесь навалом, — согласился человек, — а из живых пока только я один.

— Больно… — простонал беглец, — больно…

— Где больно? — наклонился человек.

— В животе…

Тогда человек схватил беглеца в охапку и потащил в дом, который стоял на опушке под сенью леса.

— На-ка, паря, выпей, — сказал он, уложив беглеца на топчан.

Беглец с трудом сделал два глотка и провалился в беспамятство. Однако через некоторое время ему стало легче, он открыл глаза, вытянул ноги и с облегчением вздохнул.

— Ну что, отошел? — спросил круглолицый человек и представился: — Ты не бойся, я лесник.

— Я и не боюсь.

— Зовут меня Семеном Тимофеевичем.

— А меня Костя Сабуров, — произнес беглец.

Он сразу поверил человеку, потому что пахло в избе по-особому — свежо, а по углам висели пучки трав. «Знахарь», — решил Костя.

— Ну слава богу, что не черный сталкер! Вот и познакомились, — добродушно кивнул Семен Тимофеевич. — Давай-ка еще выпей, но всю кружку до дна, залпом.

Был он в мягкой клетчатой рубахе и безрукавке на меху. Типичный лесной дед, крепкий, как дуб. Отшельник, только стриженный под армейца. На висках — седина.

Памятуя, что первый раз помогло, Костя проглотил жидкость, похожую на кефир, и через мгновение ему вообще стало хорошо, тяжесть и боль отступили, хоть танцуй. Он снова провалился в странное состояние небытия, но вскоре очнулся и даже попытался встать.

— Лежи, лежи, — предупредил Семен Тимофеевич, возясь с русской печью, и поставил перед топчаном таз из-под рукомойника, — сейчас тебя тошнить начнет.

И действительно, не успел он произнести фразу, как Костю вырвало.

— Что это? — стонал он, качаясь над тазом, в котором среди сгустков крови копошились какие-то червяки. Косте показалось, что они с удовольствием пожирали эти самые сгустки.

— Это твое спасение, — пояснил Семен Тимофеевич. — А теперь ложись и спи.

— А что у меня было? — спросил Костя.

— Кровотечение, паря. Кровотечение в животе.

— А что это за червячки?

— Это все Зона. Считай, что она тебе помогла.

«Зона, — с теплотой подумал Костя Сабуров, не успев удивиться и принимая происходящее как должное или как продолжение событий с немцами. — Та самая. Таинственная и загадочная. Я и не мечтал в нее попадать».

— Откуда ты такой? — спросил Семен Тимофеевич.

Сквозь наваливающийся сон Костя пробормотал:

— Тележурналист… из Москвы… «Рен-тиви»…

— Ишь ты? — удивился Семен Тимофеевич. — Ну спи, спи, — и укрыл его рукодельным одеялом из разноцветных лоскутков. — Х-х-х… журналист… «Рен-тиви»… а я думал, черный сталкер… Бывает же…

Потом он поставил вариться картошку, сходил на огород за зеленью. И все поглядывал в окно, явно кого-то ожидая.

* * *

Его разбудили громкие голоса и шаги.

— Ну, что скажешь? — говорил кто-то уверенно, как обычно говорят командиры крупных соединений, люди, обладающие харизмой.

— Так-к-к… чего?.. — осуждающе хмыкнул Семен Тимофеевич, — я ведь вас третью неделю жду. — Все гляделки выглядел, — и кивнул в сторону окна.

— Не могли мы раньше, понимаешь? Дела были, отец, дела…

— Все, — развел руками Семен Тимофеевич, — ситуация изменилась.

— Что значит, «все»? — спросил все тот же человек, усаживаясь на лавку, которая тяжело заскрипела под ним.

— Я туда давеча хаживал, Калита, — словно извиняясь, вздохнул Семен Тимофеевич. — Закрылась Дыра. Закрылась.

Он так и сказал: «Дыра!». Костя сразу понял, что о таком говорят только с придыханием и с заглавной буквы, и никак по-другому.

Он лежал за печкой, в закутке, за ситцевой занавеской. На ее поверхности отражались тени нескольких высоких и плечистых людей, которые, рассаживаясь вокруг стола, бряцали оружием, топали сапогами и громогласно разговаривали. Травили анекдоты — в основном, о хитром черном сталкере, который выходил сухим из воды в любой ситуации. В ходу были выражения «ложка черного сталкера», «знак черного сталкера», «фляжка черного сталкера».

— Ну что, давай тогда карту?! — предложил Калита.

— Сейчас, — отозвался Семен Тимофеевич.

— А кто у тебя здесь? — спросил кто-то и отдернул занавеску. — «Турист»?

Костя невольно приподнялся. Вошедшие уставились на него так, словно он был инопланетянином. В избе повисла тишина.

— Журналист, — ответил Семен Тимофеевич так, словно нашел не человека, а щенка. — На болоте лежал.

— Я же говорю, «турист», — бросил кто-то.

— Так это из-за тебя сегодня сыр-бор? — спросил Калита, с любопытством глядя на Костю. — Все КПП на уши поставлены. БЛА [БЛА — беспилотный летающий аппарат.] запустили. Нам на хвост упали. Едва ушли.

Рядом с ним на столе возвышался зеленый шлем с зеленоватым забралом. А сам он был в мягкой броне типа «булат». Такую броню Костя видел всего один раз, на закрытой выставке в Туле. Было это полгода назад, тогда эта броня считалась экспериментальной. Теперь она будто бы пошла в войска. Остальные были одеты кто во что: двое — в кевлар, усиленный стальными пластинами, один — в зеленый траварон, другой — в аромидную форму, еще один — в простую армейскую камуфляжку. И вооружение серьезное: от «калашей» всех типов, с подствольниками и без них, до одного девятимиллиметрового «винтореза», ручного пулемета ПКМ, кассетного гранатомета РГ-6 и шести «мух», небрежно сваленных в угол. А рядом с самым здоровым — Куоркисом — стоял, прислоненный к стенке, еще один гранатомет, но побольше — РПГ-27. У печи горой были сложены рюкзаки — с ковриками, спальниками и накомарниками.

— Наверное, — согласился Костя и осторожно сел на топчане, прислушиваясь к себе.

Самое удивительное заключалось в том, что тело совершенно не болело. Ну разве что ступня правой ноги, которую он под вывихнул. А вот в голове еще звенело. Но это от слабости. Костя невольно посмотрел, что накрыто на столе, и облизнулся.

— Кто за тобой бегал? — шесть пар глаз вопросительно уставились на него.

Костя хотел рассказать, что фашисты из прошлого, а потом решил, что это прозвучит дико. Ведь такого не могло быть. Ведь если бы люди приходили из прошлого, то такой факт был бы давно зафиксирован наукой, и все такое. А уж их брат-телевизионщик обязательно раструбил бы на весь мир. Поэтому говорить о фашистах из прошлого было нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Бандюги какие-нибудь из прошлого?.. — словно угадал Калита.

— Ну говори! Говори! — подтолкнул кто-то в бок.

— Что-то вроде этого… — смущенно пробормотал Костя.

— Нет, так парень, не пойдет, — заверил его Калита. — Иди сюда и расскажи подробно, но без фанатизма.

Пришлось Косте сесть за стол и подробно рассказать обо всем, что с ним произошло. Между делом он съел пару картошин и пучок сладкого лука. Такого лука он прежде не ел. А еще смолол здоровенную краюху сытного домашнего хлеба, но самое главное — выпил чарку водки, и его немного развезло. Концовку он только скомкал. Не стал говорить, как через два забора перепрыгнул. А о том, что через минные поля прошел, он даже и не догадывался. Но его с недоверием спросили:

— А через минные поля ты что, перелетел?

— Через какие поля? — удивился Костя и покраснел.

— По обе стороны заборов на расстоянии метров пятидесяти все заминировано, — объяснили ему со сдержанной доброжелательностью.

— Я не знаю… — упавшим голосом ответил Костя, — я просто бежал, и все.

Он с детства испытывал дискомфорт, когда взрослые ему не верили. А когда объяснялся с любимой девушкой Ирой, вообще, можно сказать, пережил шок, потому что она не восприняла его слова всерьез. Несерьезным был Костя Сабуров человеком. Это все признавали. Он и теперь больше всего боялся, что ему не поверят.

— Ну, считай, что тебе несказанно повезло, — резюмировал Калита.

— Почему? — спросил Костя, вздохнув с облегчением.

— Последний раз немцы сюда забредали знаешь когда?

— Когда? — наивно спросил Костя.

— В сорок втором!

Все засмеялись, глядя на его растерянное лицо.

— А если серьезно, если появились, то, значит, заинтересовались Дырой. Слышь, Леонид?

— Да слышу, слышу, — отозвался Куоркие.

Костя выпучил глаза. В башке у него заклинило.

Он никак не мог до конца поверить в то, о чем они говорили. Не учили его этому никогда и нигде, к тому же он свято верил во все теории Эйнштейна, в «большой взрыв», энтропию и Дарвина.

— Здесь много, кто ходит, — объяснил кто-то из бойцов, кажется, тот, кого Калита пару раз назвал Дубасовым.

— Например, черный сталкер! — хохотнул кто-то из молодых. — А селедка есть?

— Какая, к черту, в Зоне селедка?! Обойдешься без селедки.

— Селедка в Зоне дефицит, — поучительно сказал Семен Тимофеевич.

— А кто такой черный сталкер?

— Кто такой черный сталкер? — переспросил Калита. — Хм… Никто его не видел, понимаешь? Говорят, он ходит по Зоне без оружия. Ничего и никого не боится.

— А еще хитер, как бес! — подсказал молодой сталкер.

— Как теща! — хохотнул кто-то.

— А еще он вечен, — сказал Калита. — Вроде бы из новой формации людей.

— Вот он один хабар и таскает, — сказал Дубасов. — Ему одному и везет.

— А почему «черный»? — спросил Костя.

— Да потому что Дыра дает такой загар.

— Так он что, в Дыру ходит?

— А куда еще?! — удивился Дубасов. — Знаешь, какой там товар?!

— А еще потому, что работает исключительно на черный рынок.

— Говорят, у него дворец на Гавайях, но он любит наш климат.

— Патриот, что ли?

— Да что-то вроде этого.

— Какой, к черту, патриот?! Просто привык парень к холодному климату, его на юга и не тянет.

— Нет, он патриот!

— Да иди ты в пень!

— А я говорю, что патриот!

— Немцы могли тебя запросто убить, могли и с собой забрать в какой-нибудь концлагерь, — не обращая внимания на перепалку, сказал Калита.

— Запросто! — подтвердил Куоркис. — Я их знаю! Пару раз сталкивались.

— Кстати, будешь писать, не забудь, что меня зовут Калитин Андрей Павлович. Старший механик Чернобыльской АЭС.

— Это ж было черти когда?! — вырвалось у Кости.

— Не так уж и давно, — сдержано ответил Калита. — Но с тех пор вот маюсь.

— Да мы все маемся, — засмеялись сидящие за столом.

Была в их словах какая-то грустинка. И даже не грустинка, а покорность перед обстоятельствами. Только Костя Сабуров ничего не понял. Не было у него опыта по этой части.

— А ты думаешь, почему мы все такие молодые? — спросил вертолетчик Сергей Чачич. — Мы старые! Это Зона нас оставила навечно молодыми.

Костя покосился на его товарищей. Были они все как на подбор, плечистые и высокие — качки. Сытые и упитанные. «Шутят, что ли?» — подумал он. Точно шутят, потому что, например, у крайнего справа то ли по фамилии, то ли по кличке Мамыра даже юношеский румянец на щеках. И лет ему, как и Косте, от силы двадцать один, не больше.