Стремясь избыть комплекс гонимого, склонный к ассимиляции еврей мечтает выглядеть белокурой бестией. О, не всегда, не все, не надо вульгарных упрощений. Но тем не менее. Не нравится ему выглядеть объектом для неожиданного и возможного презрения и поношения. Человек хочет быть героем. Сменить статус он хочет. Он хочет видеть в зеркале не рожу эту ушастую, а Дольфа Лундгрена.
Убегая от статуса гонимого, человек ненавидит свое национальное несчастье. Вариант стокгольмского синдрома. Стремится идентифицировать себя со своими мучителями — храбрыми, сильными, победительными хозяевами жизни. Это ведь куда легче, чем им противостоять и утверждать собственное достоинство.
Случаи евреев — фанатичных национал-социалистов III Рейха — вполне известны. Известен и случай, когда уличенный товарищами по партии, такой еврей покончил с собой, написав перед смертью на зеркале славу арийской расе, без которой незачем жить презренным евреем. О — вот это самоненависть.
…Однажды обвинили в еврейской самоненависти и меня. В тексте «Евреи как авангард самоуничтожения цивилизации» я анализировал феномен американских евреев-демократов. Они составляют три четверти евреев США. Голосовали за Байдена против Трампа. Поддерживают лютых антисемиток-конгрессменок, урожениц черных и южноамериканских стран. Осуждают Израиль и поддерживают Палестину. Процветая в США, как никогда в истории евреи не процветали — они способствуют уничтожению США, словно у них парализовало мозги. Что навлечет на них самих огромные беды.
Поскольку евреев критиковать нельзя ни по какой причине (см. выше), несколько советско-российских евреев-эмигрантов обрушились на меня с обличениями, затрудняясь сформулировать суть претензий. А вот не понравилось им это.
Но. «Еврейская самоненависть Веллера» — этот заголовок предпослал своей статье вполне русский человек Игорь Яковенко. Аргументом об хоминема — интересный человек. Во второй половине 1970-х — освобожденный секретарь комитета комсомола, в 80-е — инструктор и завотделом пропаганды и агитации райкома КПСС, годы перестройки — преподаватель Высшей партийной школы. Заметьте: это уже время полного безверия и цинизма, где подобную стезю избирали только законченные приспособленцы, кому ложь и бессмысленность их деятельности не мешали получать посильную выгоду от жизни. Такой послужной список — это уже характеристика. Затем — конец СССР: наш герой — резко демократ, либерал, член меняющихся партий, депутат ГосДумы, Генеральный секретарь Союза журналистов; за хищение средств выгнан, бежал в Чехию, стал блогером, горячий демократ, придерживается западных ценностей в леволиберальном каноне.
И вот на сайте «Каспаров. ру», исповедующем либерал-социализм в левом американском варианте, Яковенко разразился чеканными советско-коммунистическими штампами: «Чем же это не угодили Веллеру американские евреи?» То есть: я, гнусный самоненавистник — против политической позиции трех четвертей евреев США, голосующих по сути за отмену свободы слова, фальсификацию выборов, построение социализма, уничтожение американской идентичности, выступающих против сионизма и Израиля, поддерживающих уличных погромщиков и объявляющих их жертвами; против тех, кто вложил свои голоса в нынешнее падение экономики, инфляцию, преступность и развал страны.
Да, я считаю: сенатора Чака Шумера следует выпороть на площади, а политтехнолога Дэвида Аксельрода приговорить к пожизненным каторжным работам. И еще с кучей народу. За преступную глупость мировоззрения.
Невозможно любить людей по национальному признаку, даже евреев, и объявлять их вне критики. Особенно в наши времена массового и злокачественного идиотизма. Забавный русский хамелеон, подмахивающий левому курсу, решил побыть святее Папы Римского, защитник сирых и обиженных.
Да простит мне Всевышний эти слова…
Ведь похоже, что. Из огромного послевоенного поколения 1946–50 гг. рождения, пришедшего когда-то в литературу, устоял я один. Сейчас, на семьдесят пятом году жизни, я решаюсь это сказать.
Мы пришли в начале семидесятых. Мы были энергичны, веселы и уверены в себе. Нас было так много. Мы были полны планов. Среди нас было столько талантов, и гении тоже были.
Нас всех поглотила глухая глина семидесятых. Заглушила и задушила трясина. Наши нервы разъела неумолимая, кастрирующая редакторская машина. Сам воздух лжи сводил с ума. Бесконечные издательские сроки стирали годы и годы жизни. Мы уходили из нищих семей, спивались, превращались в люмпенов, вешались. Издерганные неврастеники ломались и бросали писать.
Нас было не надо. Перепроизводство писателей времен оттепели. Нам, лишним, не было места. И нужды в нас не было. Государство правило бал в сонном дворце, уже отобранные слуги толпились в очередь, а шедевров не требовалось.
Мои сотни отказов, выкинутые рукописи, нищета, отъезд из родного Ленинграда, четыре года выхода первой книги и четыре года второй. Но они вышли такими, как я хотел. Вопреки теории вероятности. «Судьба благосклонна к тем, кто твердо знает, чего хочет», прочитал я у Галлая. В какой-то связи с этой максимой — первый в СССР летчик-испытатель с инженерным дипломом Марк Галлай, в конце карьеры — инструктор по пилотированию первого советского отряда космонавтов — был еврей.
«Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Этот девиз помнили миллионы советских людей — они читали «Два капитана» Вениамина Каверина. Почему фамилия Каверина была Зильбер? И через него, еврея, мы узнали эту фразу — надпись на могильном кресте капитана Скотта, достигшего Южный полюс вторым — на месяц позже Амундсена. А фраза та — из поэмы Теннисона «Улисс».
«Приказано выжить» — назвал одну из книг о Штирлице Юлиан Семенов — Ляндрес.
Был успешный Виктор Ерофеев, сын дипломата, кандидат наук в ИМЛИ; был Евгений Попов с двумя рассказами в «Новом мире»: оба жили уже в Москве, обоих запретили к печати после разгрома «Метрополя» в 1979. Оба вздохнули и всплыли уже в Перестройку, к 1990-м. Тогда же вышел первый сборник Толстой, члена влиятельной семьи, начавшей писать уже в середине 80-х. Жестокую давильню застойных семидесятых живьем не прошел никто. Н и к т о.
В январе 1983 у меня вышла в Таллине книга «Хочу быть дворником», сданная в издательство в 1979. Первая ее редакция была написана к весне 1974. И десяти лет не прошло.
Уже никто не поймет, как это было трудно. Как это было чудовищно трудно. Мучительно, убийственно, невозможно. Какие бездны терпения, упрямства, надежды, веры в себя это требовало. Сколько унижений приходилось хлебать в общении с редакторскими ничтожествами, «творческими наставниками», бандами безнаказанных идиотов. Какой спесью, каким величием сочилась официозная литературная рать, сборище бездарей и прихлебателей, исчезнувшее с концом социализма, как вампиры при первом солнечном луче.
Оглядываясь назад — я не понимаю, как я выжил. И на что я жил. На что надеялся. И как упорно работал, отрешась от всего.
Я думаю, что гены здесь сказываются. Беспощадный опыт тысячелетий. Жестокая тренировка всей предшествующей историей. Морально-волевая подготовка, так сказать. Сделать или сдохнуть. Никто не может — а ты сможешь. Не сдох? — значит, еще не все сделано.
Эмиграция из СССР в Израиль, она же для Израиля репатриация, носила в брежневскую пору единичный характер. Гремели беспрерывные скандалы на международном уровне, отказники писали письма властям вплоть до Политбюро и ООН. В конце семидесятых, перед Московской Олимпиадой, приоткрыли кран, струйка сбрызнула на свободу, и тут же закрутили. А через десять лет произошла Перестройка, народ рванул смотреть мир, Союз затрещал и вообще рассыпался; эмиграция стала делом обычным.
Первый привет от уехавших из СССР (а их провожали в Пулково и Шереметьево навсегда) я получил в 1992 году: телехроника показала известного немецкого галерейщика и мецената Натана Федоровского, который что-то ценное привез и куда-то в Москве подарил. Рыжий Натан с улицы Восстания, из Сайгона, с философского факультета ЛГУ, мы пили в одних компаниях и ржали над родной властью.
Второй привет прилетел в Иерусалиме, где я неделю жил в мансарде у Генделева, мы не виделись пятнадцать лет. И там же — все встречаются вечером на Бен-Иегуда! — мы обнялись с Даней Клугером: десять лет прошло с семинара писателей в Малеевке.
Саул читал мне лекции о винах, угощал отборными и только из моря устрицами в маленьком ресторанчике «для своих» на задах рыбного рынка и возил по Парижу, где прожил две трети жизни. А младший брат его, Киса Вовка Саульский, явился ко мне в гримерку после концерта в Хайфе, мы долго обнимались и разглядывали друг друга, узнавая и привыкая после тридцати лет перерыва.
В Сан-Франциско мы с Мариком Лапидой, давно американцем, подробно вспоминали детство — в заведении на берегу залива, с видом на Алькатрас. А Саша Каганович живет в Пало-Альто, при Стенфордском университете.
На мое выступление в Бостоне пришел Олег Оппенгейм — бывший молодой писатель, ныне развозчик пиццы. Зато дочки учатся одна в Гарварде, другая в Музыкальном Колледже Беркли.