logo Книжные новинки и не только

«Патч. Инкубус» Михаил Зуев читать онлайн - страница 3

Knizhnik.org Михаил Зуев Патч. Инкубус читать онлайн - страница 3

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Как самочувствие?

Описать свое самочувствие Слава затруднился. Не потому, что не хватало словарного запаса — с этим как раз было все нормально, — а потому, что на конкретные вопросы следовало отвечать так же конкретно. Это инженер-радиофизик Слава знал наверняка. Он вообще не любил трепаться. Слова, слова — и что? Одна формула скажет о смысле любого явления в сто крат больше, чем тысяча слов. Трепачей Слава не любил. Потому что рано с ними столкнулся.

Славин учитель физики в старших классах был трепачом. То ли школьницам с округлыми коленками под вызывающими мини стремился понравиться, то ли что другое — но Славе он вначале стал неинтересен, а потом и попросту противен. Поэтому Слава избрал в отношении своего учителя-недоделка жесткую стратегию. Он тыкал полуграмотного хлыща, нормально не знавшего даже школьной программы, рассчитанной на умственно отсталых, носом в его ошибки — при каждой удобной возможности. Сначала учитель отшучивался. Потом стал ставить Славе двойки и тройки. На этом и погорел.

Слава собрал все письменные работы, оцененные гением педагогики на «два» и «три», и отправился в районо. Там нашел главного методиста по физике, вывалил перед ним тетради на стол. Методист посмотрел-почитал и схватился за голову. Последствий разговора методиста со Славой было два. Бездарного учителя сначала перевели на должность организатора внеклассной работы, а потом и вовсе уволили — но это не главное. Главное же заключалось в том, что теперь Славу выставляли от школы на все районные и городские олимпиады по физике и до кучи по математике, где он неизменно занимал первые и лишь изредка вторые места.

Поскольку по остальным предметам учился Слава посредственно и никак не мог усвоить разницу между «-тся» и «-ться», а также упорно всегда и везде писал «вообщем» и «вкрации», то о медали речь, конечно, не шла. Но что медаль? — медаль была ему совершенно не нужна. В конце десятого класса Слава взял гран-при на ежегодной мифишной олимпиаде для школьников и с триумфом был зачислен в МИФИ. Очевидно, осуществить эквилибр мягким знаком при написании вступительного сочинения ему помог удачный случай в виде заранее поставленной в известность экзаменаторши — напрямую история об этом умалчивает. Да и не мягким же знаком единым жизнь полнится!

С первого семестра он твердо решил, что нужно заниматься радиосвязью. Чем глубже вникал в проблему, тем больше понимал, что вопросов там непочатый край, а ответов — с наплаканного котом на гулькин нос. Особенно в дальней связи. Особенно в анизотропных средах.

Слава представлял собой человека-оркестр. Ему не была нужна никакая справочная литература. Цифры, коэффициенты и константы он помнил наизусть. Всю элементную базу радиопрома он знал до мельчайших деталей, возможно, более досконально, чем составители и редакторы справочников. Приборы, материалы, детали, бумаги на его лабораторном рабочем столе всегда располагались в строжайшем, поистине геометрическом порядке. Причем времени за столом он проводил мало. Вместо того чтобы, как другие, тратить недели на поиски, прикидки и предварительные эксперименты, Слава предпочитал безвылазно сидеть в подвальной курилке, ничего не делать — даже не курить — а просто сидеть, без движения, спокойно, не обращая внимания на происходящее вокруг.

В какой-то момент «высиживание» внезапно прекращалось. Он возвращался в лабораторию, за полдня или день делал то, на что у коллег уходил месяц, сдавал блестяще полученный результат руководителю и снова до поры до времени неподвижно застывал на подвальной скамейке, за что у народа получил слегка ироничную, но уважительно звучащую кличку «Сфинкс». Совершенно неудивительно, что на распределении за Славу дрались несколько солидных контор. Победил в схватке «утюг» из стекла и бетона возле метро «Преображенская площадь». Так Слава стал инженером-исследователем в секретном НИИ. Впрочем, к нынешнему моменту от инженера по распределению не осталось и следа — уже давно Слава возглавлял одну из лабораторий института.

— Если честно, неважное самочувствие. Боли в животе. Непостоянные, словно блуждающие.

— Понятно, — улыбнулся Славе Док. — Значит, будем лечиться. Оперативно.

— Когда?

— Да часа через два. Пока посмотрим за вами немного, понаблюдаем. Знаете, что было написано на фронтоне здания лаборатории академика Ивана Петровича Павлова в ленинградских Колтушах?

— Не знаю, — обреченно откликнулся Слава.

— «Наблюдательность и наблюдательность». Академик толк в жизни знал.

Через два часа в одиночный бокс, куда временно поместили Славу, зашел совсем молодой врач, тощий, высокий, с непропорционально длинными руками и следами до конца не прошедшей угревой сыпи на лице. Фамилия врача была Мухин. За занудность, настойчивость и назойливость в отделении его звали Перепончатокрылым. Самое интересное, он на кличку не обижался. Мухин проходил интернатуру под руководством Дока, находящегося уже на грани ухода в бизнес, но пока еще из больницы окончательно не уволившегося.

Вскоре Перепончатокрылый с постовым медбратом потащили каталку со Славой в операционную. Док, зайдя в предоперационную, мыться не спешил. Встал в дверях операционной, наблюдая, как Мухин перекладывает больного на стол. Операционная сестра разворачивала столик, открывала биксы с бельем и инструментами. Слава, в чем мать родила, спокойно лежал на столе.

— Слышь, Мухин, — повернулся к Перепончатокрылому Док.

— Да.

— Сходи, Семена Израильевича найди.

Минут через пять только что закончивший операцию в соседнем блоке Сэмэн усталой слоновьей походкой зашел в предоперационную.

— Чего?

— Сэмэн, что-то тут не то.

— Что не то?

— Да аппендюк необычный. Менжуюсь я.

Семен взял историю, анализы, сел за маленький столик — его обычно затаскивали в операционную для сестры-анестезистки.

— Ты прав. Скорее всего, подпеченочный. А может — уже инфильтрат. А может — атипичный холецистит.

— Вот и я про то…

— Ну, так ты сам все без меня знаешь. Стандартный доступ отменяется. Местная анестезия отменяется. Перепончатокрылый!

— Да, Семен Израильевич!

— Ты ассистируешь, я подглядываю, если надо, подключусь. Сходи, Джульетту найди. Скажи, безутешный Сэмэн и любимый ею младой исцелитель — оба ждут-тоскуют, соскучились по ласке! А мы пока помоемся.

Юлия Владимировна — кудрявая, румяная, тоненькая, фигуристая, собирающаяся на пэ-эм-жэ в Америку и потому усердно штудирующая тамошнюю мову — впорхнула в предоперационную, напевая заглавную арию из недавно вышедшего ллойд-веберовского «Призрака оперы».


In sleep he sang to me,
In dreams he came…
That voice which calls to me
And speaks my name…
And do I dream again?
For now Ifind
The Phantom of the Opera
Is there — inside my mind… [Он пел мне во сне, // Он приходил ко мне во снах. // Этот голос зовет меня, // Называет меня по имени. // Я снова сплю? // Поскольку теперь я понимаю, // Что Призрак Оперы // Здесь — в моей голове.]

— Чего, мальчики?

— Джуль, тут у нас букет, — обернулся к ней от раковины Сэмэн. — Под местной не пойдем. Давай ма-сочную.

— Хорошо, что букет, а не венок. Да ну вас, мальчишки! — надула губки Джульетта. — Какая маска? Чай, не в Венеции, не на карнавале. Как заглубитесь потом, увлечетесь, а мне что, расхлебывать? Не, ребята, не пойдет. Ладно, этот, — она посмотрела на Дока, — этот молодой, но ты, Сэмэн?

— Джуль, ну тогда давай интубационный, по полной.

— Вот и я про то! — перед тем как скрыться в операционной, Джульетта подкралась сзади к безоружному Доку — его руки уже были чистыми — и коленкой засадила ему шутливый, но вполне себе неслабый пинок под задницу.

Джульетта вообще была женщиной красивой, порывистой и естественной. Замуж она ни за кого не выходила принципиально. Однажды, когда запыхавшийся, измотанный ею, лежащий на спине Док спросил: Джуль, а чего так? — Джульетта, взобравшись на него сверху, потупила глаза и энергично, в такт движениям выдыхала:

— Мне… мне нужен… особый… мужчина, особый… муж, очень… очень… очень… особый!

— Какой, Джуль?

— Слепо… глухо… немой капитан… дальнего… пл-л-лавания! Т-ты… не подходишь!.. А-а-а!..

Перепончатокрылый мылся в соседней раковине. Сэмэн, чтобы не терять времени, заглянул в операционную, подошел к сестре:

— Наташ, дай нам два «микулича» и прикури, пожалуйста!

Док и Сэмэн по-быстрому дернули в предбаннике по полсигареты. Вернулись. Намытый Мухин уже облачался в операционный халат. Слава с торчащей изо рта трубой, очевидно, уже был близок к нирване. Вдруг Сэмэн, сверкая глазами над марлевой маской, пробасил:

— Вспомню молодость, обработаю-ка сегодня операционное поле сам! Подвинься, тимуровец! — бедром отодвинул Перепончатокрылого и, нависая всей тушей над больным, стал широко мазать йодо-натом переднюю брюшную стенку, заглядывая при этом за занавеску, где колдовала над больным Джульетта. Причем взгляд Сэмэна, минуя все преграды, настойчиво пробирался прямо в глубокий вырез ее операционной рубашки.

Джульетта заметила, рассмеялась.

— Ну и скотина же ты, Сэмэн!

— Ладно, Джульетта, кончай обзываться! Что же, выходит, этому можно? — он зыркнул на Дока. — А мне нет?!

— А этот так себя не ведет! — парировала Джульетта.