logo Книжные новинки и не только

«Патч. Канун» Михаил Зуев читать онлайн - страница 5

Knizhnik.org Михаил Зуев Патч. Канун читать онлайн - страница 5

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Глава 03

С утра лило как из ведра, а к трем развеялось. Андрей утопал в мягком глубоком кресле в глубине «Харбора» на Посейдонас авеню в Като Пафосе. Рядом тихо сопел газовый отопитель. На улице, пока шел со стоянки, Андрей продрог — ветер сегодня был нешуточный, но через десяток минут ему стало жарко. Эх, если бы потеплее, так можно бы сесть на улице. Ну нет, сегодня этот аттракцион у нас не пройдет.

Андрей подозвал официанта, заказал фраппе, мясо и минералку, попросил убавить обогреватель. Вид из окна, летом превращающегося в раздвижную дверь, был достойный. Синева: синь неба, синь моря, синие блики от воды на бортах покачивающихся у причала яхт. Синева, нескромная такая, непривычная жителю средней полосы, где у природы в ходу совсем другой цвет — серый. Пятьдесят оттенков серого. Бонд, Джеймс Бонд. Нет, я ещё не выкурил свою последнюю сигарету.

На Кипре Андрей очутился второй раз в жизни. Первый был семь лет назад. Аэлита — и солнечные ожоги, «летящей походкой ты вышла из мая», Айя-Напа и Нисси Бэй Бич Бар, дискотеки и дайвинг, виски и брют, сигары и ром, энергетики и кофе, суточные марафоны на двуспальном стадионе — сейчас Андрей предпочел бы всё забыть. Если бы знал, как это развидеть. Разслышать. И — разпомнить.

Тогда, в их третий вечер, когда он провожал ее по холодному мокрому московскому сентябрю домой и, поцеловав, уже собрался повернуться, она взяла его за пуговицу джинсовой куртки и сказала. Тихим поставленным голосом, без всякого очарования, таким, каким говорят: «вы самое слабое звено». Просто как свершившийся факт, не нуждающийся в обсуждениях и сомнениях:

— Ты остаешься.

Он любил по вечерам, когда хотелось курить, выходить на незастекленный захламленный балкон, поджигать сигарету на неуютном ветру, сделав домик из ладоней, вдыхать дым и смотреть вдаль на платформу — мимо нее проносились электрички, светясь желтыми оконцами. Некоторые останавливались, выпускали и впускали публику — тогда внутри вагонов за окошками словно точки в картинке двигались, как будто шевелился маленький муравейник. А когда догорала сигарета, клал ее аккуратно в глубокую трехлитровую банку, возвращался, дверь открыв, мерзлый, обветренный, а его, и только его, Лита сидела, как кошка, в кресле, ноги поджав, и еле слышно:

— Иди ко мне, глупый, холодный, я согрею…

Она каждое утро уходила на свою работу, в этот уголовный розыск, чтобы вернуться вечером, хуже — поздно вечером, еще хуже — через сутки, потому что дежурство. Когда она возвращалась к нему назад, от ее одежды несло суровой мужской жизнью — бензином, металлом, плохим дешевым куревом, еще чем-то тревожным. А от ее лица, шеи и груди все равно пахло только «Паломой Пикассо», и Андрей знал, что не может быть у него никаких подозрений, а если есть, то все они глупы и беспочвенны, потому что от нее всегда пахнет только «Паломой», и никто из них — суровых, грубых и правильных, «наша служба и опасна и трудна» — никогда не посмеет переступить через границу, защищаемую подаренной им «Паломой».

Аэлита, Лита моя. Она так уставала в нечеловеческой, неженской гонке, наполненной бандитами, убийцами, мертвыми телами и вещественными доказательствами. У них — у Литы и у него — тогда ничего не было: ни свободы, ни денег, ни будущего, ни надежд. О вчера уже не думалось, завтра не наступало никогда. Было только сегодня на улицах разбитых фонарей. Это продолжалось год, а может, два.

Андрей опомнился первым. Он думал, ее придется упрашивать, умолять, доказывать, прыгать перед ней клоуном. Нет. Она выслушала его сбивчивую речь и — «вы самое слабое звено»:

— Ты прав. Во всем прав. С этим надо кончать.

И тут оно как-то повернулось, распорядилось, выпала нужная грань — раз, второй, третий. Сошлось всё, как в удачном пасьянсе: Аэлита стала членом коллегии адвокатов и уволилась из МУРа. Теперь одежда ее благоухала, а на щеки вернулся румянец. И по ночам Андрей, почти теряя сознание от вихревого тока, пронзавшего его тело, носом утыкаясь в ее пульсирующую сбивающейся морзянкой шею, вдыхал на грани подступающего безумия горячую «Палому Пикассо».

И был счастлив.

Потом его турнули сразу отовсюду — и из журнала, и с телеканала. Мол, кризис, сокращения, проблемы, приятно было познакомиться, аля-улю гони гусей. Работы ни у кого не было. Рекрутинговые агентства посылали по известному адресу, даже не принимая резюме, — да вы что, ситуация сейчас такая, и не надейтесь. Андрей и не надеялся. Он достал из Лити-ного покосившегося, вросшего в землю гаража древнюю уродливую «ниву»-пятидверку и стал бомбить по ночам. Днем отсыпался. Поначалу было противно, а потом как-то срослось.

Одно не срасталось. Андрей стал тупеть. Возвращаясь по утрам домой, часто застав только след аромата «Паломы Пикассо» и тарелку с завтраком под салфеткой, он сидел неподвижно на табурете, посасывал отвратное пиво из алюминиевой банки — а в голове ничего не происходило. Играли там какие-то отрывки реклам с «Авторадио», перед глазами снова проплывали ночные светофоры: красный — желтый — зеленый — сцепление — первая — газ… Приходил тяжелый сон.

К возвращению Литы Андрей готовил ужин. Она впархивала, каблучками постукивая, вся такая деловитая, корпоративная; целовала его в колючую щеку. Они силились сказать что-то друг другу, но не находили слов, и вот уже телевизор стал третьим и самым главным собеседником в их доме. Незаметно проскакивало короткое время — и тут часы опять показывали десять вечера, и Андрей брал ключи от «нивы» и снова уходил до утра, оставляя себе холодный прокуренный салон драндулета да набегающие светофоры, а Лите — стылую постылую постель, где не согреться и под самой теплой периной. Да тихое отчаяние.

Андрей ехал по Королёва, мимо телецентра, поздно, в час ночи или в два. Одинокая фигура голосовала на зимней обочине, приплясывая от холода. Андрей остановился. Голос пассажира был знакомым, и Андрей повернулся. Вообще-то, он не любил разглядывать своих попутчиков — они были для него чем-то вроде реквизита в театре абсурда, вроде груза; чем-то вроде условного рефлекса: посадил — довез — денег взял.

Андрей повернулся и в отогревающемся незнакомце, уже скинувшем под действием «нивовской» печки шапку и перчатки, узнал Зайратьянца. Зай был слегка пьян, стильно одет, на запястье правой руки — он был левшой — в скупом свете ночных фонарей поблескивал керамический браслет от «Радо».

Андрею стало стыдно за всё, что так стремительно произошло и, самое главное, продолжало происходить с ним. Но вместо того чтобы молча поднять воротник кургузой своей куртенки и поглубже втянуть голову в плечи, Андрей повернулся и спокойно, без дрожи в голосе сказал:

— Добрый вечер, Володя! Это я.

Через три дня Андрей вышел на работу в фирму к Зайратьянцу.

Зай два года назад продал рекламное агентство и основал телевизионный продакшн. Денег в нем было пока не очень, но тренд оставался положительным и устойчивым. Через восемь месяцев завершили сразу три проекта, и Андрею выписали весьма приличный бонус. Бонус этот он до дома не донес. Превращенный в прилично подержанный, но хорошо отреставрированный «хаммер эйч-два», бонус встал возле подъезда, а утром ключи от него были положены в жестяную банку из-под чая, к крышке была приклеена записка: «Аэлитовоз».

Андрей никогда не понимал, что это такое — «дамский автомобиль», титул, что подлецы-маркетологи присваивали отвратной четырехколесной мелочи. Любимая женщина должна ездить на танке. И это единственно правильно.

Мясо и фраппе кончились. Андрей спросил ирландского кофе и с бокалом вышел на улицу — покурить и позвонить Заю.

— Володь, здравствуй. Я не вовремя?

На этот раз в трубке не было никакого постороннего звукового фона.

— Вовремя, Дрюн. Все в порядке. Смотри, чего я думаю…

Думать у Зая всегда получалось хорошо. В отличие от Андрея, понимавшего, что ум никогда не был сильной стороной его натуры.

Год назад Зай с Андреем подали сценарную заявку на полный метр. Заявка валялась где-то под сукном, потом ходила неведомыми тропами. А теперь ей дали зеленый свет: нашлись деньги.

— Сценарий нужен, Андрей. Спокойно, обстоятельно, без гонки, но и без тормозов. Когда сможешь начать?

— Через полчаса.

— Первые наметки когда?

— Три-четыре дня дай мне.

— Даю. Бери.

Володя явно был в хорошем настроении.

Андрей расплатился с официантом и вышел в средиземноморскую синеву. Решив поразмять ноги, отправился по пустынной набережной в сторону Пафосского замка. Небо, готовясь к раннему зимнему закату, незаметно стало окрашиваться багрянцем. Мостовая на ветру совсем высохла. Жирные чайки лениво просиживали парапет. Пожилые супруги-англичане, трогательно обняв друг друга, шли навстречу. Поравнявшись с Андреем, улыбнулись и сказали в унисон: «Hello!» Андрей на автомате поклонился приветливым старикам. Опустил глаза: мне так будет не с кем.

Кому рассказать — ведь не поверят. Не изменяли друг другу. Не ссорились. Ничего такого не было. Андрей думал: раньше у нас все было плохо, потому что денег не было. Наверное. Теперь же денег стало больше, много больше. Но ничего не изменилось. Были две отдельных жизни, и никто не знал, как вернуть то, что было в самом начале — одну жизнь на двоих. Не знали. Да, наверное, и не хотели.