logo Книжные новинки и не только

«Огненное евангелие» Мишель Фейбер читать онлайн - страница 2

Knizhnik.org Мишель Фейбер Огненное евангелие читать онлайн - страница 2

Это все, что Тео пока удалось прочитать из-за кучи житейских дел. Если не считать нескольких часов в самолетах — листаешь мятые рекламные журнальчики да поглядываешь на девушек в униформе, исполняющих ритуальный танец под названием «Ваша безопасность», — у него для серьезных размышлений не оставалось свободного времени. Уже реализация плана, как добраться от музея до багдадского аэропорта, превратилась в головоломку с запредельным градусом волнений, что можно было считать главной местной забавой. Чего только с ним за это время не случилось — почти случилось, — так что на Мередит, будь они по-прежнему вместе, это наверняка произвело бы сильное впечатление. И тот факт, что все передряги были рутинными, — вполне обыденные риски, поджидавшие всякого, у кого хватило безрассудства оказаться в такой момент в Ираке, не какие-то особые опасности, сопряженные с солдатской службой, — лишь добавлял экзотической дрожи. Он мог бы поведать о них как бы между прочим, спокойно, этаким добродушным тоном, в том же духе, в каком наш фотограф описывал свои столкновения с дикими животными.

Ладно, бог с ней, с Мередит. Теперь у него есть свитки, которые потенциально способны занять куда более важное место в его жизни, чем любая женщина. Отношения могут завязаться не раз и не два. Другое дело — поворотное открытие.

О том, чтобы папирусы принадлежали ему, распорядились высшие силы, это ясно. В багдадском аэропорту, с мокрыми от пота подмышками, он сдал чемодан в багаж, решив не оставлять свитки в ручной клади. Поставить чемодан на ленту транспортера, который, возможно, увозил его в небытие, было равносильно пытке, но он рассудил, что это все же меньший риск, нежели попытаться пронести папирусы с собой мимо секьюрити. Он понятия не имел, просвечивается ли сдаваемый багаж в отношении подозрительных предметов; в каком-то смысле ему бы этого хотелось, хотя бы потому, что параллельно на наших глазах происходит сущий идиотизм, когда людей заставляют выстаивать в очереди, просвечивая рентгеном их ручную кладь и конфискуя у них тюбики с зубной пастой. Зачем подвергать унизительной процедуре пожилую даму из-за набора пилок для ногтей в допотопной сумочке, если в это самое время ничто не мешает террористу погрузить в багажный отсек самолета чемодан, начиненный взрывчаткой? Ладно, что сделано, то сделано. Его чемодан благополучно проследовал куда надо.

В Афинах те пятнадцать минут, что он провел в ожидании багажа на круговом транспортере, в плане стресса мало чем отличались от горящих улиц Мосула. Но, опять-таки, высшие силы его берегли. Чемодан выкатился целым и невредимым. Он тут же сдал его на рейс до Торонто, где по прилете еще раз пережил нервотрепательные пятнадцать минут безотрывного глядения в черную дыру, из которой должен был появиться багаж. И вновь его чемодан как ни в чем не бывало выехал на ленте. Ворох пропотевших рубашек, брюк, носков и мятый пиджак с аккуратно завернутым в грязную одежду величайшим археологическим открытием тысячелетия — эти сокровища он вынес из зоны боевых действий, вытащил их, можно сказать, из полымя и привез домой.

Домой? Не совсем, не без приключений. Вскоре после приземления в Торонто ему был предложен сомнительный выбор: уехать из собственной квартиры, снять новое жилье и воздержаться от физического воздействия на свою девушку, вдруг получившую приставку «экс». Как раз в такие минуты политика канадского правительства, выступающего против распространения огнестрельного оружия среди населения, представлялась в высшей степени разумной.

— Ты в порядке?

Участливый голос вырвал Тео из плена грез.

— Да, — ответил он, несколько раздосадованный попыткой Лоуэлла искусственно создать этакий интимный тет-а-тет.

— Есть чем заняться?

— Есть. Большой перевод.

— Ага. — Судя по лицу Лоуэлла, ответ его не слишком убедил. То ли счел это враньем, то ли полагал, что затвориться в убогой квартирке и корпеть над мертвым языком — занятие, недостойное мужчины в подобной ситуации. Может, считал, что новоявленному брошенному рогоносцу больше пристало ходить по кабакам, напиваться с дружками и трахать баб.

— Большой во всех смыслах, — сказал Тео. — Есть ощущение, что в моей жизни начинается совершенно новый этап.

— Так держать, — прочирикал его товарищ.

МАЛХ

Братья и сестры во Христе! Я пишу эти слова в состоянии крайней угнетенности; хочу надеяться, что вы их прочтете в состоянии глубокого умиротворения. Живот мой раздирают постоянные боли, и еда проходит через мои внутренности, не насыщая меня. Мой истерзанный желудок не дает мне уснуть. Четыре месяца длится эта пытка. Плоть и глаза мои пожелтели, волосы мои выпадают, и в тишине слышно, как разговаривают мои внутренности. Я расчесываю себя, как шелудивый пес. Хвала Господу! Если бы не возложенная на меня миссия, знаю, быть бы мне уже покойником и лежать в могиле!

Но довольно о плоти и ее недугах. Тело — это колесница для странствующего духа. И пусть моя колесница годна разве только на растопку, и колеса разболтаны, и оси скрипят. Но еще в ней восседает мой дух. Хвала Господу!

Братья и сестры, я благодарен вам за вопросы в ваших письмах ко мне по поводу надлежащего поведения для человека, пребывающего с Иисусом. Я прошу у вас прощения за то, что вам так долго пришлось ожидать моего ответа. Знайте, что после того, как я потерял место в храме Каиафы, не имел я постоянного пристанища. Я летал от дома к дому как птица или, лучше сказать, шнырял как крыса. Я всем говорю, что живу в доме отца моего. Истинно так, ибо живу я в доме нашего Отца Небесного или, по крайней мере, надеюсь вскоре там поселиться! Но покамест я сную по земле, ведение моих дел далеко от совершенства.

Ваши письма сохраняет для меня мой отец, тоже Малх, и я их забираю при первой возможности. Однако, в отличие от нашего возлюбленного Иисуса и его Небесного Отца, Малх с Малхом никогда не были родственными душами. Особенно сейчас, когда я потерял место в храме, и в кармане у меня ни полушки, и лицо мое обезображено, и тело мое оскверняет воздух вокруг. Всякий раз при моем появлении мой отец обращается к стоящим рядом, будь то слуги или прохожий, говоря: И это мой сын? Ужели судьба уготовила мне такого сына? И другие подобные речи. Лишь по окончании сего ритуала мне позволяется переступить порог дома и забрать письма от вас, братья и сестры. Но довольно. Больше об этом ни слова. Хвала Господу!

Ты спросил меня, Азува, в своем последнем письме, как быть, если мужчина, не верующий во Христа, полюбил женщину, живущую во Христе. Я не могу вспомнить из моих бесед с Фаддеем и Иаковом, чтобы наш Спаситель что-то говорил на эту тему. По свидетельству Фаддея, Иисус часто повторял, что никто не войдет в Царство Небесное, нежели только через Него. Однако они, то есть Фаддей и Иаков, так и не спросили Спасителя при жизни, значит ли это, что праведникам в дальних странах, ни разу не слышавшим слова Иисуса и тем более не видевшим Его не по своей вине, не дано войти в царство вышних. Иаков полагал, что это так; смысл слов учителя ясен. Фаддей не соглашался, призывая нас пристальней всматриваться в движения души Христовой, когда он странствовал среди людей. Он, Иисус, нередко хвалил благочестивых нищих, незаметно наблюдая за ними и ставя их в пример в своих проповедях. Фаддей вспоминал, как однажды бедная вдова опустила в ящик для пожертвований в храме всего две медные монеты, тогда как перед ней богатые люди оставляли гораздо больше. Наверняка я рассказывал эту историю в предыдущем письме. Из-за болезни память моя уж не та, что раньше, а свои обязанности я теперь исполняю только в паузах между отправлениями нечистот из обоих отверстий тела.

Но вернемся к истории вдовы. Для Фаддея в этом эпизоде заключался бо€льший смысл, нежели просто достойная восхищения жертва, которая была беднячке не по карману. Он обратил внимание на то, что Иисус позволил вдове уйти. Он не заговорил с ней и не велел ученикам за ней последовать. Она осталась в полном неведении о Его существовании, и, при всей своей любви к ней, Он этому попустительствовал. Для Фаддея это было доказательством того, что праведные, пусть даже далекие от Христа, не обречены на вечные муки. Обречены те, кто слышали о Христе и отвергли Его. В качестве еще одного доказательства он, Фаддей, указал на то, что Христос вернется во славе, чтобы судить живых и мертвых, весьма скоро, еще при нашей жизни. Однако, несмотря на все наши свидетельства, за свою жизнь мы можем надеяться вывести из невежества лишь сотни человек. Означает ли это, что Царство Небесное открыто только для сотен и закрыто для тысяч и тысяч на земле?

Помнится, дойдя до этого места, Фаддей и Иаков всякий раз начинали спорить на повышенных тонах и размахивать руками.

Сам я полагаю, что в Царстве Небесном есть множество судилищ и райских садов и врат и залов, и в некоторые из них попадут невежественные праведники, в то время как истинно спасенные пребудут во внутреннем храме вместе со Спасителем. И я готов согласиться с Фаддеем, когда он говорит, что те, кто слышал призыв Иисуса, но отвергли его, будут отринуты. Так вот что я тебе скажу, дорогой Азува: женщине во Христе, которой добивается мужчина, не верующий во Христа, предстоит тяжкий труд. Ибо, пока он остается в неведении, он еще может войти в Царство Небесное, но как он услышит твое свидетельство о Христе и рассмеется тебе в лицо, так будет отринут. Посему великая сила нужна твоему убеждению, в противном случае ты преуспеешь только в том, что отнимешь у него посмертную жизнь.

Впрочем, далее рассуждая, сознаю, что много недель прошло с тех пор, как ты отправил мне свое письмо. Жизнь же требует действий, а действия следуют тогда, когда им дан толчок. В случае с этой парой я полагаю так: если что и не было сделано, когда ты писал это письмо, то уж сделано позже и не может быть исправлено, так что я только зря потратил чернила. Как бы там ни было, ты задал вопрос, и я на него ответил. Хвала Господу!


«Какой зануда, — подумал Тео. — Можно охренеть».

Час ночи в новой квартире. Откинувшись на спинку непривычного стула и уткнувшись коленями в непривычную столешницу, он воззрился на экран компьютера со словами Малха в переводе. Концы развернутого на столе оригинала были прижаты четырьмя тяжелыми кофейными кружками. Пустыми, разумеется. Не хватало только, чтобы свитки, на протяжении двух тысячелетий сохранившие свой первозданный вид, безнадежно испортил пролитый кофе. В идеале их следовало поместить между двумя листами свинчиваемого плексигласа, но подобное оборудование имелось только в институте, а вынести оттуда исследовательский планшет, пожалуй, проблематичнее, чем вывезти свитки из Ирака.

Тео ущипнул себя за переносицу и зажмурился. В целом, той ажитации, которой он от себя ждал, нет и в помине. Желудок набит отвратительной пиццей, «Пепси» и печеньем с шоколадной крошкой. Голова раскалывается, спина ноет. Прощай, дорогостоящий эргономичный стул; увы, Мередит «забыла» напомнить, чтобы он его забрал — в отличие от диска «25 классических джазовых композиций». Во рту неприятные ощущения, и не только после так называемой радостной еды, но и после сегодняшнего разговора с университетскими начальниками. Их не впечатлило то, что в Ираке он был на волосок от гибели; их волновало только одно: они оплатили его билет туда и обратно, а где результат?

— Да поймите вы, куратор погиб! — напомнил им Тео. — Его просто разнесло на куски!

— Могли задержаться в Мосуле, — заметил один из начальников. — В музее назначили бы нового куратора. Поговорили бы с ним…

— Или с ней, — заметил другой. — Ситуация-то была благоприятная. После ущерба, вызванного этим… м-м-м… инцидентом. Новый куратор горел бы желанием показать свою решительность и компетентность.

Тео не верил своим ушам. Мередит часто жаловалась, что он холоден и расчетлив. Посмотрела бы она на этих ребят. Столпы цивилизации! Гиены, кружащие вокруг места кровавой бойни!

Хорошо, что промолчал про свитки. Не их собачье дело. Дайте только обрести финансовую независимость, тогда он им скажет, куда они могут засунуть свой институт.

Обводя взглядом свою жуткую новую квартиру, Тео откинулся назад, и его дешевый стул угрожающе под ним заскрипел. Ничего, скоро он купит кое-что получше, вроде того стула, который Мередит у него умыкнула. Он купит все, что его душа пожелает. Включая «Алка-Зельцер». Вообще-то душа его желала «Алка-Зельцер» прямо сейчас, но магазины закрыты. И аптечка в ванной пуста, если не считать флакончика с жидкостью для снятия лака для ногтей, великодушно оставленного хозяйкой. Ко всем прочим прелестям стены выкрашены в оранжевый цвет. Кто, спрашивается, красит стены оранжевой краской? Японские наркоманы? Дилетантки-массажистки? Престарелые голландские гомики? Неудивительно, что хозяйка сбавила цену. Дело не в сломанной микроволновке и не в капризном душе. Оранжевые стены — вот главная причина.

Он сделал глубокий вдох и велел себе расслабиться. Потом закурил, повернувшись спиной к свитку, дабы часом не спалить свое будущее в результате случайно отлетевшей искры. Втянул в легкие наркотик с ментоловым запахом, выпустил облачко в сторону оранжевой стены, снова втянул и снова выпустил. Курил он торопливо, без удовольствия, как на остановке, когда боишься пропустить автобус. Докурив, он раздавил бычок в недоеденной моцарелле, где его и оставил.

Из компьютерных колонок лилась композиция «Звездные пространства» Джона Колтрейна, звуковой эквивалент запаха, с помощью которого собака помечает свою территорию. Дом не будет домом, пока Колтрейн не сбрызнет его своим саксофоном. Правда, звук пришлось убавить почти до шепота, дабы не помешать соседям. Вчера они пришли знакомиться, с подарком. Как бы говоря: «Вы же не превратите в ад жизнь людей, которые пришли к вам с печеньем?» Дикий сакс Трейна, смешанный с тихим урчанием кулера в системном блоке, дал приятный гибрид, вызывавший отдаленное беспокойство.

Тео подумал, не пойти ли ему спать. И тут же в памяти всплыла первая проведенная здесь ночь — не лучшее воспоминание. Кровать скрипела. Постельное белье казалось казенным, да и Мередит не было рядом. Комната тесная, на потолке красный огонек — обязательный прибор в целях безопасности — всю ночь мигает. Чем-то он напоминал залетевшее насекомое; хотелось встать и его прихлопнуть.

В такой квартирке с неудобной кроватью, инопланетной мигалкой и оранжевыми стенами непросто было уверовать в то, что очень скоро он разбогатеет и сможет купить какой угодно дом и где угодно. А верить надо. Нельзя забывать, что в его руках исторические реликвии сродни пирамидам. Да! Пирамидам! Перед ним, прижатые к столешнице четырьмя кофейными кружками, лежит чудо Античности. Колосс Родосский, храм Артемиды, висячие сады Семирамиды уничтожены и превратились в миф, а свитки… свитки вот они, в его безраздельном владении.

А вместе с тем, пока все не признали их баснословную ценность, свитки были всего лишь деталью этой квартирки наравне с пустой коробкой из-под пиццы и не вполне исправным плеером. Ослепительный миг эйфории, когда он впервые увидел их на полу мосульского музея, равно как и сияние ожидаемой славы, успели померкнуть. Любовь с первого взгляда скоротечна. Ну, увидел свитки, ну, забрал их, а дальше что? Вызов, как их конвертировать в блестящее будущее, оказался коварнее, чем он думал.

Несомненно, миллионы людей заинтересуются его открытием. Но он не может продать свитки миллионам желающих. Единственное, что он может продать, это перевод слов Малха с арамейского на английский — вот тут-то и закрадывались сомнения. И не только по причине того, что от этой прозы веяло смертной скукой.

Сам процесс перевода демистифицировал свитки, превращал их в нечто заурядное. Как профессиональный лингвист, поставивший перед собой задачу, Тео готов был заниматься самоедством и терзаться по поводу несовершенства эквивалентов арамейских корней глагола и этичности изменения синтаксиса «сказуемое-подлежащее-дополнение» на «подлежащее-сказуемое-дополнение». Мысленно он совершил деконструкцию, расчленив текст на отдельные слова и части фраз, а в результате первозданный образец архитектуры, восьмое чудо света, свелся к простой инвентаризации камней. После чего, посредством цифрового шрифта, он заново собрал камни на экране компьютера, стоящего на пластмассовом пьедестале. Результат ничем не отличался от прочих файлов, таких же фикций в реальной вселенной, как eBay или CNN.com или электронная рассылка с предложениями дешевой виагры и способов увеличения пениса.

Он бросил взгляд на свиток, распятый перед ним на столе, и постарался себе напомнить, что эти чернильные знаки на древнем папирусе поразительны, сенсационны, бесценны.

«Я только зря потратил чернила» — первая фраза, которая бросилась ему в глаза.

Неужели это правда? Нет, не может быть, не должно быть.

Ну да, Малх зануда. И что? Это же не какое-нибудь трепло из Задриски-Пойнт, штат Миссури, пишущее в своем блоге. Речь идет об авторе самого старого из сохранившихся образцов христианской литературы! Он был лично знаком с двумя учениками Иисуса! Он полностью посвятил себя труду евангелиста, когда святой Павел, а тогда еще Савл из Тарса, был обычным головорезом на римской службе и волок в тюрьму последователей незаконной веры. Даже если Малх нытик и пустышка, он все равно Фигура с большой буквы, черт подери!

Тео с удвоенным рвением принялся за дело.


А сейчас к вопросу моего возлюбленного брата Хореша.


Тео пожевал нижнюю губу. Переводить Хореш как Джордж? Нажав на клавишу backspace, он стер шесть букв и напечатал «Джордж». Затем стер «Джордж» и напечатал «Хореш». Часы в правом нижнем углу экрана показывали 1:27. Его ждет холодная постель, в желудке бултыхается моцарелла, инкрустированная салями и приправленная бутылкой «Пепси», а в это время Мередит обхватывает ногами шею атлета и фотографа, специалиста по живой природе.


Ты спрашиваешь меня, как на самом деле зовут Фаддея. Фаддей, когда я адресовал ему этот вопрос, ответил мне, что его зовут Фаддей. Так что сообщаю тебе, что его зовут Фаддей.


— Твою мать! — в отчаянии вскричал Тео и отправился спать.


Поутру, с воспаленными глазами, в слегка запотевших от горячего кофе очках, Тео переводил дальше.


Однако, говоря доверительно, как друг другу, я думаю, не будет нелояльным с моей стороны сказать, что если ты задашь этот же вопрос не мне, а матери Фаддея, то она тебе ответит, что его зовут Иуда. Именно так все его звали, пока другой Иуда, предатель, не покрыл позором это имя. Скажу больше, если тебе улыбнется удача и ты увидишь Иуду, то есть Фаддея, ибо он ступил на стезю вседневного свидетельства славы нашего Спасителя, мой тебе совет приветствовать его как Фаддея и ни при каких обстоятельствах не произносить вслух другого имени. Ибо это его слабое место.

Сие мне понятно. Я знал одного и второго Иуду и даже присутствовал в храме Каиафы, когда Иуда Предатель получил свою плату. И мне, как и Фаддею, досадно видеть, что благодаря этим деньгам Иуда растолстел и обленился.

Но больше всего меня угнетает то, что я стоял рядом в ту самую минуту, когда замышлялось предательство Спасителя, и не испытал угрызений совести. Я почувствовал лишь укол зависти к такой сумме, показавшейся мне слишком щедрой за подобную услугу.