logo Книжные новинки и не только

«Огненное евангелие» Мишель Фейбер читать онлайн - страница 3

Knizhnik.org Мишель Фейбер Огненное евангелие читать онлайн - страница 3

Сколь же подлым было мое сердце в последние дни моей прежней жизни, пока я не оказался на Голгофе и сердце мое не обожгла, очистив его, кровь Спасителя.

Таким был Малх.

ЧИСЛА

— Двести пятьдесят тысяч долларов и ни цента больше, — сказал Баум, откинувшись на спинку стула, и луч солнца из окна за его спиной превратил матовые линзы его очков в сияющие круги. — Это четверть миллиона.

Тео нахмурился. Слово «миллион» повисло в воздухе дразнящей иллюзией. Реальная же цифра, без этого магического седьмого знака, говорила всего лишь о тысячах. Это было не совсем то, чего он ожидал после своих изысканий в области авторского аванса.

— Такую прибыль вы можете запросто получить всего за несколько часов продаж, — возразил он. — Считаете меня полным идиотом?

— Напротив, — сказал Баум, ничуть не оскорбившись. — Если продажи начнут действительно зашкаливать, вы выиграете по-крупному. Сначала аванс одним росчерком пера, а потом роялти до конца дней.

— Мизерные роялти, — сказал Тео, стараясь придать голосу скорее кислое, нежели отчаянное звучание. — Возможно, самые мизерные и запоздалые за всю издательскую историю. Видимо, мне нужно пройти курс повышения квалификации по алгебре, чтобы уяснить, каким образом микродроби в конечном счете увеличат мой первоначальный доллар. Любой мало-мальски приличный юрист или агент посмотрит на меня как на сумасшедшего.

Баум снова подался вперед и вцепился в Тео ласково-безжалостным взглядом.

— Что они уже и сделали, не так ли? — просипел он. — Мало-мальски приличные, и просто приличные, и, возможно, даже не самые приличные. Никто не пожелал представлять ваши интересы.

— Неправда, — сказал Тео. Он почувствовал, что покраснел, а когда это с ним происходило, рубцы на лице начинали зудеть. Зажили они неудачно; лучше бы он сразу наложил швы, вместо того чтобы мчаться домой, где его ждали сплошные унижения. Будь он проклят, если еще раз позволит себя унизить. — Я обратился только к двум агентам, — возразил он. — Вообще к пяти, но трое не ответили на мои звонки. Из тех же, с кем я встретился, одна заявила, что не занимается религиозной литературой, чем я был раздосадован, так как об этом она могла мне сказать и по телефону. Второй же заинтересовался. Даже очень.

— Но вы пришли ко мне один.

— Он… он мне не показался. Не срослось. И тогда я решил посмотреть, что будет, если обратиться к издателю напрямую. Я хочу сказать, важность этой книги выходит за всякие рамки. Это не тот случай, когда людей надо убеждать, чтобы они ее прочли.

— Конечно, — тихо согласился Баум. — Конечно.

Он снял очки и вытер их о галстук, рассеянно глядя на свой стол. Добрых тридцать секунд он потратил на одну линзу, затем принялся за вторую. А тем временем в других комнатах издательства «Элизиум» трезвонили телефоны, и сотрудники что-то отвечали. Аппарат Баума непрерывно мигал, но беззвучно, если не считать отрывочных кликов, как будто кто-то нервно сглатывал. Тео разглядывал офис: шеренга книг-близнецов в твердом переплете подле бачка с питьевой водой, экспозиция прошлых публикаций, постеры главного и пока единственного бестселлера, африканские статуэтки, эскизы обложек на стенах, нераскрытые картонные коробки, а еще, в дальнем углу, гора рукописей (некоторые до сих пор запечатанные в нестандартные упаковочные пакеты), — вероятно, самотек. Тео не ожидал увидеть такой Эверест. Он рисовал себе гору, не столь удручающую и тем более не выставленную на всеобщее обозрение.

— Такая книга, как ваша, неизбежно вызывает разнотолки в такой индустрии, как наша, — сказал Баум. — У меня нет иллюзий. Вы обращались в Oxford University Press, Knopf, Harcourt, Grove Atlantic, Little, Brown, HarperCollins, Penguin… возможно, еще какие-то издательства, про которые я не слышал. Подозреваю, что вы связывались практически со всеми, у кого большие тиражи. И под конец пришли ко мне.

— «Элизиум» — очень уважаемое издательство академических текстов, — заметил Тео.

— Ну да, ну да, — отмахнулся Баум. — А также, всего пару лет назад, мелкая рыбешка, аутсайдер, воробышек, прыгающий вокруг гиен в надежде, что, когда пиршество закончится, ему тоже что-нибудь перепадет.

В его голосе появилась жесткость. Впервые с тех пор, как он пригласил Тео в свой офис, в нем не осталось ничего от тихого букиниста.

— Два года назад, во время разудалой резни, которую издатели называют книжкой ярмаркой, когда главные хищники растащили все «большие книги», оставив после себя кровавые следы, ну и мне, как всегда, по мелочи — требуху да когти, я случайно наткнулся на рукопись норвежского школьного учителя, в переводе не совсем двуязычного энтузиаста, об играх, в которые родители должны играть со своими детьми в процессе их обучения арифметике. Эта тоненькая книжечка, как вам наверняка известно, стала неожиданным бестселлером «Элизиума». Мало того, она обставила все прочие книги с той ярмарки — все эти разрекламированные романы, за права на которые выкладывались астрономические суммы, все эти рукописи, доставляемые шофером на лимузине, все эти золоченые гранки. Она оттопталась на них своими маленькими вязаными скандинавскими пинетками. И мы по сей день продаем тысячи экземпляров в неделю озабоченным папам и мамам, желающим петь перед сном таблицу умножения вместе со своими малышами.

Тео помалкивал. Когда человек так завелся, лучше его не перебивать.

— Я похож на брюзгу, Тео? Значит, брюзга. Слишком долго я был воробьем, прыгающим вокруг гиен. Я состарился, дожидаясь своего часа. Я прекрасно понимаю, что мой детский арифметический шедевр не убедит престижных авторов отдать в «Элизиум» свой magnum opus [Главный труд (лат.). (Здесь и далее прим. переводчика.)] «Умножь на семь в мажоре» так и останется счастливой случайностью, и на следующей франкфуртской книжной ярмарке агенты будут мне впаривать пособие «Как с помощью джаз-балета обучить свою собаку геометрии».

— Моя книга не обучает собак геометрии, — напомнил ему Тео. — Мистер Баум, поймите, это новое евангелие! Это ранее не известное описание жизни и смерти Христа, написанное на арамейском, языке самого Иисуса. Если на то пошло, это единственное евангелие на арамейском; все остальные написаны по-гречески. И оно более раннее, чем от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, причем существенно. Я не могу понять, почему издатели не сбились с ног в стремлении это напечатать. 99,99 % книг, по большому счету, не представляют никакой ценности. А эта — настоящая ценность.

Баум печально улыбнулся.

— Тео, вы упорно называете это книгой. Вот вам проблема № 1. Мы имеем дело не с книгой, а с тридцатью страницами текста максимум, если набрать крупным шрифтом, с широкими полями. Мы не можем это напечатать отдельным памфлетом. Вывод очевиден: мы должны уплотнить текст за счет рассказа, как вы нашли эти свитки, как вывезли их из Ирака, плюс любопытные факты об истории и структуре арамейского языка, а также что вы ели на завтрак по прилете в Торонто, и так далее и тому подобное. Для «Элизиума» это риск. Мы ведь понятия не имеем, умеете ли вы писать. А это, что бы вы ни думали по поводу «Умножь на семь в мажоре», для меня не последнее соображение.

— Я написал несколько статей об арамейском языке в лингвистических журналах, — сказал Тео.

— Попробую угадать. Ваш гонорар за эти статьи составил пару бесплатных экземпляров. Не двести пятьдесят тысяч долларов. — На этот раз Тео не успел возразить, а Баум продолжал: — Проблема № 2: свитки, по большому счету, украдены. Вот почему Oxford University Press, Penguin и все остальные не хотят ввязываться, как вам известно.

К такому повороту Тео был готов и заранее выработал линию защиты.

— Я смотрю на это иначе. Моя совесть чиста. Если бы вы спросили в музее, были ли у них эти свитки до моего появления, последовал бы ответ: «Какие свитки?» Все знали: нет у них никаких свитков. Я изучил инвентарные списки музея, все до последней статуи, монеты или таблички, на момент начала войны. Свитки в них не упомянуты. Так что официально они не существуют. С таким же успехом они могли выпасть из дупла дерева на улице или оказаться на берегу, выброшенные морской волной.

Баум устало кивнул.

— Любой из этих сценариев был бы гораздо предпочтительней с правовой точки зрения, но уже поздно строить гипотетические версии. Суть не меняется: это серая зона. Музей не знал о существовании того, что вы унесли. Находка же представляет собой особую ценность, и иракский народ, безусловно, не захотел бы с ней расстаться в обычных обстоятельствах. Как они себя поведут, если мы это опубликуем, остается большим вопросом. Может, никак не отреагируют. В конце концов, сейчас они… озабочены другими вещами. Сама концепция иракского народа, включая тех, кто выступает от его имени, и тех, кто его представляет, повисла в воздухе. Но подозреваю, что рано или поздно кто-нибудь в Ираке наверняка потребует возвращения свитков. Что может и не создать проблему для нашей книги, которая к тому времени успеет разойтись энным тиражом. А может и создать, если какой-то иракский адвокат докажет, что наша прибыль незаконна и мы должны ее вернуть. Не знаю. Серая зона. Я отлично понимаю, почему другие издатели побаиваются ступать на эту территорию. Я и сам потом могу пожалеть о том, что на нее залез.

— А как же Библия? — Голос Тео зазвенел, и он ничего не мог с собой поделать. — Разве не любой вправе издать Библию, если возникнет такое желание? Или Диккенса или Марка Твена или «Путешествия Гулливера»… все, чему больше ста лет. Да, какому-то человеку или общественному институту могут принадлежать права на оригинальную рукопись, но это уже отдельный вопрос. Текст, сами слова не защищены копирайтом. Это сфера общего доступа.

— Отсюда проблема № 3, — подхватил Баум. — Наш друг Малх упокоился гораздо раньше Диккенса. Это означает, что, когда наша книга выйдет из печати, единственные слова, которые будут железно охраняться авторским правом, будут ваши слова. Ваш захватывающий рассказ о том, как вы обливались по€том при мысли, что секьюрити в багдадском аэропорту может конфисковать чемодан. Ваше драматическое описание, как вы заклеивали все лицо пластырями. И все такое. Копирайт сохранит каждое ваше слово как священную реликвию. В то время как слова Малха разойдутся в Интернете через сорок восемь часов или сколько там требуется времени, чтобы выложить текст на веб-сайте.

— Это не так. Мой перевод будет защищен копирайтом.

— Разумеется, разумеется. Они его перефразируют, поменяют тут и там несколько слов. Или махнут рукой. Интернет — скользкий зверь. Отруби одну голову, и на ее месте вырастут семь новых. Только об этом подумаю, как у меня разыгрывается язва. И тем не менее я хочу книгу напечатать. Назовем это одержимостью? — Он улыбнулся, показав вставные зубы. Не зря он назвал себя старым человеком.

— И все-таки условия смехотворные, — сказал Тео.

— Условия не смехотворные, — возразил Баум. — Контракт принесет вам чек на четверть миллиона долларов, а мне головную боль на полмиллиона. Не забывайте, что «Элизиум» считается — или до сих пор считался — академическим издательством. В нашем деле очень небольшие суммы переходят из рук в руки. Зачастую авторы вообще не получают аванса. Наш профиль — не бестселлеры. Наш профиль — это… это…

Баум вскочил со стула, подошел к ближайшему книжному шкафу и, выдернув с полки охапку худосочных изданий, принялся шлепать их на стол перед Тео, одно за другим — раз, два, три, четыре, — как игральные карты. «Аскет готики: парадоксальное сочинение Джованни Пиранези»… «Приоткрытая дверь в будущее: поэтессы и политический гнет в Иране, 1941–1988»…

— Да, но моя книга совсем из другой категории, — горячился Тео. — Я не о качестве, я о простом количестве тех, кто захочет ее прочесть. Их нельзя сравнивать. Эта книга произведет взрыв.

Баум отошел от письменного стола и остановился перед постером «Умножь на семь в мажоре», на котором два мультяшных ребенка, сидя в пенной ванне, пускали мыльные пузыри цифр в лицо умиленным родителям. Лицо Баума опять сделалось кротким и словно угасшим, он снова стал похож на забитого букиниста.

— Да, — пробормотал он. — Боюсь, что так.

НО ВСЯКИМ СЛОВОМ, ИСХОДЯЩИМ ИЗ УСТ БОЖИИХ

Девушка-визажист легонечко пошорхала соболиной кисточкой по лбу, прошлась по носу, погладила брови кончиком наманикюренного пальца. В этом было что-то эротическое, особенно если учесть, что он сидел в гримерном кресле, а она склонялась над ним в блузке с глубоким вырезом, из-под которого выглядывал кружевной розовый лифчик.

— И о чем же ваша книга? — поинтересовалась она.

— Называется «Пятое евангелие», — последовал ответ. У него было детское желание тут же достать книгу из пакета и продемонстрировать. Что говорить, в смысле дизайна «Элизиум» прыгнул выше головы: особые штампы, двойной супер; на первом как бы фотографическая реконструкция Голгофы с вырезанным крестом, сквозь который проглядывал второй, с великолепно воспроизведенными фрагментами рукописного текста Малха. После всех заверений Баума, что это сугубо академическое издательство, после малобюджетной простенькой обложки «Умножь на семь в мажоре», «Элизиум» стремительно ворвался в «премьер лигу». Взять хотя бы одно название, тисненное серебряной фольгой.

— По ней сделают кино? — спросила визажистка.

— Нет, — сказал он. Хотя… кто знает, чего ожидать от Голливуда? — Это не вымышленная, а подлинная история. Я обнаружил свитки, старинные свитки, написанные в первом веке неким Малхом. Этот человек знал Иисуса. Видел его своими глазами.

— Вау, — особого энтузиазма в голосе девушки не прозвучало.

— Вам знакомы четыре канонических Евангелия? От Матфея, Марка, Луки и Иоанна?

— Ну так, — ответила она с полузакрытыми глазами, припудривая ему подбородок.

— Из этих четверых двое совершенно точно не знали Иисуса, другие же двое хоть и знали, но не факт, что они были кошерными, извиняюсь за выражение.

— Я похожа на еврейку? — Между четкими прорисовками бровей пролегла морщинка.

— Нет. Просто я хотел сказать, что мы не знаем, были ли Евангелия от Матфея и Иоанна действительно написаны их рукой. Самые ранние из сохранившихся манускриптов написаны гораздо позднее описываемых в них событий людьми, которые копировали копии с копий. С копий чего? Мы не знаем. Может, Матфей и Иоанн действительно написали свои воспоминания. Может, кто-то другой это написал пятьдесят лет спустя.

Он разглагольствовал с неприятным ощущением, что пробалтывается раньше времени — в гримерном кресле, а не перед камерами, под нажимом блистательной Барбары Кун, исповедующей всяких звезд. Но ничего не выражающее личико этой «нимфетки из Долины» олицетворяло для него массового зрителя, которого он пытался завоевать. Баум внушил ему, что первые дни после выхода книги будут решающими. «Пятое евангелие» — это не та вещь, которая может «отлежаться», а потом постепенно набирать обороты. Оно должно сразу зажечь людей во всем мире с помощью продуманной кампании.

— Мои свитки — самый настоящий оригинал, — произнес Тео проникновенно, насколько это возможно, когда тебе припудривают мясистую ямочку на верхней губе. — Малх собственноручно записал на папирусе свой рассказ. И Малх был там. Евангельская история разворачивалась, так сказать, на его глазах. Он был в Гефсиманском саду в ночь предательства. Это ему тогда отрубили ухо.

— Да? — Проблеск интереса. — Надо же. Каждый день узнаешь что-то новенькое, работа такая. Был тут у нас на шоу вчера один. Типа главный эксперт по жестокому обращению с детьми. Так он обнаружил в мозге участок, отвечающий за тяжелые воспоминания на почве сексуальных травм. Вроде как особый отдел в передней части мозга, он показал его на диаграммах, и если туда вколоть новый препарат, то можно избавиться от этой психологической травмы. Я сразу подумала: «Вот что человеку нужно».

— Кстати, о человеке, — пошутил он устало. — Вы уверены, что мне нужен весь этот грим?

— Расслабьтесь, — ответила она с апломбом первой молодости. — Вы же не хотите служить отражателем для этих жутких софитов. Сейчас вы — вылитый гангстер.

По шкале унижений, пережитых им за последние дни, выступление в ток-шоу Барбары Кун было не лучше и не хуже прочих. По крайней мере, миссис Кун прочла книгу, что большинству ведущих ток-шоу оказалось не под силу, при всей худосочности текста (126 страниц, вместе с виньетками Тео). После отличного вступительного слова — настолько солидного и развернутого, что почти нечего было к этому прибавить, — она оставила ему два варианта: помахать в камеру и откланяться или подвергнуть евангелие от Малха серьезному анализу. Ни то ни другое программой не предусматривалось. Это же телевидение, где надо создать иллюзию сложности в изящной упаковке за четыре минуты. Слава богу, это непрямой эфир, так что он избавлен от постыдного сообщества жующих резинку и по сигналу аплодирующих зевак.

— Малх ведь не был собственно учеником, я правильно понимаю? — начинает миссис Кун, чья объемистая грудь при ближайшем рассмотрении оказывается слегка помятой, зато лицо идеально гладкое и непроницаемое.

— И да, и нет, — отвечает Тео. — Каждый, кто следовал за Иисусом, был учеником, и Малх, определенно, таковым себя считал. Он не входил в число двенадцати, которых Иисус сам выбрал. Как, впрочем, и Марк или Лука. Малх воочию видел Иисуса. Видел, как его распинали. Он был там.

Режиссер, коренастый седовласый мужчина в черной рубашке и кремовых брюках, высовывается откуда-то сбоку.

— Хорошо, нормально. Только старайтесь избегать ответов типа «и да, и нет».

— Перезаписываем этот кусок? — вопрошает Тео.

— Пока сойдет. Один раз — не криминал. Главное, не повторяйтесь.

— Итак, мистер Гриппин, — вступает миссис Кун.

Тео моргает. Он до сих пор не привык к своему литературному псевдониму. Каждый раз, когда какой-то журналист или ведущий ток-шоу произносит его вслух, Тео испытывает инстинктивное желание обернуться и посмотреть, к кому это они обращаются. Но Бауму удалось его убедить, что «Тео Грипенкерль» может стать проблемой как для книгопродавцов, так и для покупателей: слишком велик риск переврать фамилию при запросе в поисковой системе, а то и просто ее забыть. То ли дело «Гриппин», просто и со вкусом, притом не затеряется на нашем рынке, наводненном книжными новинками.

— Наш рынок наводнен новыми евангелиями? — заметил Тео не без сарказма.

Баум пожал плечами:

— Если вы настаиваете, пусть будет Грипенкерль. Вам решать.

Тео усилием воли снова фокусирует внимание, заставляя себя вернуться в грешное тело на кремовой кушетке в телестудии, где записывается ток-шоу Барбары Кун. Его грешное тело одето с изысканной небрежностью, включая пиджак, специально купленный перед промоушен-туром. Волосы вымыты и уложены, шрамики на лице тщательно замазаны косметикой. Он спешит зажечь в глазах огонек этакого доброжелательного, но знающего себе цену интеллектуала, которого наверняка заметят и оценят телезрители.

— Пожалуйста, называйте меня Тео, — просит он.

— Скажите, Тео, — обращается к нему миссис Кун. — В какие именно годы писал Малх?

— Примерно 38–40 год от Рождества Христова, что-то вроде этого. — Тео делает секундную паузу на случай, если режиссер потребует точную дату, а затем продолжает: — За тридцать, а то и пятьдесят лет до написания самого раннего новозаветного Евангелия, насколько нам известно, и всего через пару лет после смерти Христа. В сущности, как только он знакомится с Иисусом, Малх тут же отказывается служить соглядатаем у Каиафы и начинает проповедовать. Он отдает этому все свое время в течение нескольких лет, а затем его сражает серьезный недуг — истощение организма, предположительно цирроз или рак печени, что-то в этом роде, и тогда он садится за мемуары.