У меня была маленькая коричневая школьная парта, на которой стояли синтезатор Casio, драм-машина и секвенсер Alesis, четырехканальный микшер TASCAM и ужасный сэмплер Yamaha. На колонки у меня денег не было, так что слушать все приходилось через пару наушников из Radio Shack. Я готовил еду в тостерной печке и на одноконфорочной электрической плитке. И я был счастлив. Я обожал крошившиеся кирпичи, обонятельную нагрузку от столетия фабричных запахов и огромное окно, выходившее на юг; зимой оно пропускало бледный свет, летом — сильнейшие знойные лучи.
Фабричный комплекс занимал примерно миллион квадратных футов площади — он был настолько огромным, что я даже не представлял, сколько еще народу там живет, — и, несмотря на то что мне лично «принадлежали» лишь сто квадратных футов из этого миллиона, доступ я имел к каждой клеточке этого пространства. Я ездил на мотоцикле своего друга Джейми вверх и вниз по пустым фабричным этажам, иногда играя в «мотобоулинг»: ставил ряд бутылок в одном конце коридора и пытался потом сбить их колесами мотоцикла. Когда мне становилось скучно, я устраивал поисковые экспедиции и находил старые канистры с пропаном, бочки промышленных химикатов, гигантские ржавые гаечные ключи, катушки стальных проводов, иногда — дохлых голубей.
Когда в гости приходили друзья и родные, они оставались разочарованы. Пятилетний кузен Бен, который приехал сюда вместе с моей теткой Энн, встал в дверях маленькой комнатки, где я жил, и объявил: «Это ужасно». Я пах как бомж — потому что, несмотря на то, что у меня как бы было жилище, с функциональной точки зрения я был бездомным. У меня не было ни проточной воды, ни туалета, ни отопления, зато было бесплатное электричество — а это единственная коммунальная услуга, необходимая для того, чтобы записывать музыку.
...Я пах как бомж — потому что, несмотря на то, что у меня как бы было жилище, с функциональной точки зрения я был бездомным.
Если мне надо было пописать, я находил пустую бутылку из-под воды. Ванной не было, так что мылся я всего раз в неделю — когда ходил домой к маме или в общежитие к своей девушке, меня пускали в душ. Обычно я вонял, но меня это не слишком беспокоило. Я обожал свою жизнь на заброшенной фабрике.
Ну, почти полностью. Мне совсем не нравилось, что я уже не один год работаю над музыкой, а живу до сих пор в маленьком городке в сорока милях от Нью-Йорка. Еще мне не нравилось, что ни один лейбл не проявил никакого интереса к моей электронной музыке, и что ее даже не слышал никто, кроме моей девушки. Но если не брать во внимание мое болезненное желание жить и записывать музыку в нижнем Манхэттене, заброшенная фабрика была идеальным местом.
Мой типичный день проходил примерно так: я просыпался около полудня, готовил овсянку на электроплитке, читал Библию и работал над музыкой. Когда мне хотелось отдохнуть, я ездил на скейте туда-сюда по пустым коридорам фабрики или шел в местную доминиканскую бодегу, чтобы купить еще овсянки и изюма.
Но сегодня я отправлялся в Нью-Йорк, в свою грязную мекку. У меня было несколько способов добраться туда. Иногда я ехал на своем старом мопеде до Дариена, где жила мама, и одалживал ее изношенную «Шеви-Шеветт». Дорогу, по которой я направлялся в город, мне показал дедушка, когда мне было восемь лет: он рассказал, как добраться до города, минуя платные дороги, хотя для этого приходилось заезжать в самые преступные и наркоманские районы Нью-Йорка.
Иногда я находил кого-нибудь, кто собирался в город, и просил подвезти меня. Но чаще всего я садился на «Метро-Норт», электричку, соединявшую Нью-Йорк с пригородами. Я все детство провел, сбегая из Коннектикута на Манхэттен на «Метро-Норт». Мои друзья-панки и я надевали наши лучшие панк-рокерские футболки и ехали в город, надеясь, что там нас заметят настоящие панк-рокеры и одобрят наши футболки с Black Flag и Bad Brains. С утра по пути к вокзалу Гранд-Централ мы сидели рядом с сонными белыми бизнесменами; возвращаясь вечером домой, мы снова встречали их же, только пьяных и усталых.
Если, выходя с фабрики, я видел полицию, то выбирался через одно из огромных стеклянно-стальных окон, чтобы избежать общения со служителями закона. Сегодня по дороге ехал только грузовик, так что я вышел с черного хода и тут же съежился от холода. То был не сухой, а влажный, пронизывающий до костей холод, от которого носки становились тяжелыми. Три дня назад прошел снег, покрыв землю чистым, ангельским покрывалом — но его быстро испортил ледяной дождь. Я шел под серым небом по растрескавшемуся, изрытому асфальту бывшей парковки, пробираясь через лабиринт луж. Дойдя до сетчатого забора, я выбрался через дыру в углу и направился к станции Стэмфорд.
По пути туда я прошел мимо нескольких «магазинных церквей» [Церковь, оборудованная в здании, которое изначально было предназначено для коммерческой деятельности.] с вывесками ручной работы, продуктового магазина с пуленепробиваемыми плексигласовыми окнами и скидкой на солодовый ликер «Шлиц», бильярдного зала «Кавалер» и пары заколоченных, заброшенных зданий. Через несколько минут у меня уже замерзли руки и ноги. Местные жители на улице казались не то бездомными, не то чем-то перепуганными, и их немало озадачил вид плохо одетого белого парня, идущего по их району.
Следующий поезд до Гранд-Централа отходил лишь через полчаса, так что я зашел в бильярдный зал, чтобы сыграть партию с самим собой. В комнате было темно, лишь несколько тусклых лампочек освещали пять бильярдных столов. Даже маломощные лампы не могли скрыть того, что фетровое покрытие столов изорвано и обожжено — оно десятилетиями страдало от сигарет и пролитых напитков. Кроме меня, в зале были еще один посетитель, решивший поиграть в бильярд в полдень, и парень-кассир, который за полтора доллара давал в аренду кий и набор шаров. Я часто заходил в бильярдный зал по пути на станцию, хотя хорошим игроком меня не назовешь. Я утешал себя тем, что если бы играл в бильярд лучше, то очень быстро забивал бы все шары, и игра была бы короче. Избегать совершенства в этом деле, как и во многих других, было полезно.
Бильярдную всегда наполнял сигаретный дым. Это не удивляло — я работал в барах и часто ходил в рестораны, где все курили. Несмотря на то что сам я был некурящим, а кроме меня, в зале находились всего два человека, вечная задымленность казалась нормальной. Я никогда не говорил ни с другими игроками, ни с кассиром, выдававшим кий и шары. Я надеялся, что когда-нибудь они скажут мне: «Привет, как ты?» или даже кивнут в знак приветствия, но они меня просто молча терпели. Не считая меня, единственными белыми в округе были ребята из пригородов, которые покупали крэк и героин. Ирония состояла в том, что я, пусть и был трезвенником, тоже считался частью проблемы: еще один белый парень-наркоман, который портит всем жизнь. В конце концов местные поняли, что я живу неподалеку; это, конечно, все равно не обеспечило мне дружеских улыбок, но, по крайней мере, враждебные взгляды прекратились.
Я закончил игру, надеясь, что если кто-то из присутствующих наблюдал за мной, то подумал, что я играю лучше, чем на самом деле. В тех редких случаях, когда мне удавался какой-нибудь хитрый или особенно громкий удар, я осматривался — вдруг кто-нибудь заметил? Но никто этого не видел. Тощий белый мальчишка был в здешних местах аномалией, но не настолько интересной, чтобы по-настоящему привлекать чье-то внимание.
Я надел зимнее пальто из секонд-хенда, теперь пахнущее сигаретным дымом и мокрой овцой, и поплелся к станции, до которой оставалось несколько сотен ярдов. Я прошел мимо одной из церквей; там как раз шла служба. Я слышал бубен, электроорган и пение хора. Иногда по воскресеньям, когда в церквях было особенно громко, я даже заходил и слушал с задних рядов. Или же, когда стояла хорошая погода и двери всех церквей были открыты, я шел по улице, и для моих ушей это было настоящее вавилонское столпотворение: из каждой церкви доносилась своя версия Евангелия, конкурирующая с другими. Пуэрториканские церкви стояли рядом с абиссинскими, по соседству с евангелическими и пятидесятническими конгрегациями и всеми другими брендами церквей, у которых было достаточно денег, чтобы арендовать закрывшийся магазин и купить несколько рядов пластиковых складных стульев. Если я стоял в дверях слишком долго, прихожанам становилось неловко, так что я обычно оставался чуть в стороне от входа, слушая орган Casio и громкие голоса.
...Один из репортеров Interview сказал Джанет, что новый ночной клуб под названием «Марс» ищет сотрудников, и если я потороплюсь, то успею оставить им кассету с миксом.
Сев в поезд, я тут же отправился в туалет: еще в школе я узнал, что можно не платить 5 долларов за проезд, если вовремя спрятаться там. Я ехал в Нью-Йорк, чтобы отвезти кассету с диджейским миксом в новый ночной клуб, о котором мне рассказала моя девушка Джанет; мы встречались уже несколько месяцев. Джанет выросла, катаясь верхом в Гринвиче, штат Коннектикут, но сейчас жила в общежитии Колумбийского университета, где училась на втором курсе, и стажировалась в журнале Interview. Она была похожа на Кэтрин Хэпбёрн времен «Филадельфийской истории», но ее героями были репортеры Paper и Village Voice, и она была одержима ночными клубами и картинными галереями.