— Дорого моим родичам обходятся битвы во Фландрии, — доверительно говорил он окружавшим его сеньорам. — Мой отец — граф Филипп, которого многие из вас знали и служили ему верой и правдой…

— Да-да, мы его знали!.. Это был благочестивый человек, храбрец! — хором отвечали бароны Артуа.

— …мой отец был сражен насмерть в битве под Верне. Мой дед, граф Робер…

— Отважный, добрый сюзерен — вот каков он был!.. Уважал наши славные обычаи!.. Всегда защищал правого…

— …четыре года спустя его убили как раз под Куртре. А Бог троицу любит. Быть может, завтра, сеньоры, вы зароете меня в землю.

Существует два рода людей суеверных: одни стараются никогда не упоминать о несчастьях, а другие постоянно говорят о них, бросая вызов судьбе, в надежде отвести беду. Робер Артуа принадлежал ко второму роду.

— Комон, налей мне еще кубок, выпьем за мой последний денек! — крикнул он.

— Не хотим, не будем! Мы сами прикроем вас своими телами! — заорали в ответ бароны. — Кто же, кроме вас, защитит наши права?

Бароны считали Робера Артуа законным сюзереном, и он в их глазах был чуть ли не кумиром благодаря своей силе, своему задору.

— Вы сами видите, дорогие мои сеньоры, как вознаграждается щедро пролитая за государство кровь, — продолжал Робер. — Потому что мой дед умер позже моего отца — да-да, именно поэтому! — король Филипп нашел случай ущемить меня в правах наследства и отдал Артуа моей тетке Маго, которая так мило с вами обращается, а вся ее свора д’Ирсонов, канцлеры, казначеи и прочие, душат вас поборами, отказываются признавать ваши права.

— Если мы завтра пойдем в бой и кто-нибудь из Ирсонов попадет мне под руку, он получит хороший удар, и фламандцы тут будут ни при чем! — выкрикнул один из собутыльников с толстыми рыжими бровями по имени сир де Суастр.

Хотя Робер Артуа слегка захмелел, голова у него была ясная. Он с умыслом щедро угощал баронов вином, приглашал к ним девиц, широко тратил деньги. Так он утолял свою злобу и заодно устраивал свои дела.

— Благородные сиры, благородные мои друзья, первый наш долг — война за короля, чьими верными вассалами являемся мы все и который, ручаюсь вам, удовлетворит все ваши справедливые требования. Но когда война закончится, мой вам совет, мессиры: не складывайте оружия. Вам представился удачный случай: вы собрали войска, и все ваши люди с вами; возвратясь в Артуа, пройдитесь по всему краю и отовсюду изгоняйте людишек Маго, секите их всенародно на городских площадях. А я окажу вам поддержку в Королевском совете и, если потребуется, вновь начну процесс в суде, который вынес неправильное решение; и я обещаю вернуть вам старые обычаи, как во времена наших отцов.

— Будет по-вашему, мессир Робер, будет по-вашему! — Суастр широко раскинул руки. — Поклянемся же не разлучаться, пока не удовлетворят наши просьбы и пока любимого нашего сира Робера не вернут нам в графы! — завопил он.

— Клянемся! — подхватили бароны.

Засим последовали крепкие объятия и вновь рекой полилось вино; зажгли факелы, потому что день уже клонился к вечеру. Робер Артуа чувствовал, как по его огромному телу волнами разливается радость. Лига графа Артуа, которую он тайком сколачивал в течение долгих месяцев, наконец-то набиралась сил.

В эту минуту в шатер вошел конюший.

— Ваша светлость Робер, всех военачальников требуют на совет к королю, — произнес он.


Едкий чад факелов смешивался с пронзительными запахами кожи, пота и мокрого железа. Большинство вельмож, сидевших вокруг короля, не мылись и не брились уже целых шесть дней. Никогда еще так долго они не оставались без омовений. Но грязь — вечная спутница войны.

Коннетабль Гоше де Шатийон повторил перед всеми военачальниками свое донесение относительно плачевного состояния армии.

— Сеньоры, вы выслушали коннетабля. Я желаю узнать теперь ваше мнение, — сказал Людовик X.

Натянув на колени кафтан голубого шелка, Карл Валуа заговорил своим обычным приподнятым тоном:

— Я уже высказал вам свое мнение, государь, мой племянник, и повторяю его всем прочим: мы не должны впредь оставаться в этом гиблом месте, где все подвержено порче — и человеческие души, и лошадиная шерсть. Бездействие причиняет нам не меньше вреда, чем дождь…

Он замолк, ибо король повернулся к Матье де Три и шепнул ему что-то — просто приказал принести драже. Людовику постоянно требовалось что-то жевать и грызть.

— Продолжайте, пожалуйста, дядя!

— Необходимо завтра еще до зари перебраться на новое место, — продолжал Валуа, — найдем переправу через реку, бросимся на фламандцев и еще до вечера опрокинем их.

— Но ведь люди остались без еды, а кони — без фуража, — возразил коннетабль.

— Победа наполняет желудки не хуже хлеба. Продержатся день, не бойтесь, а вот если промешкаем, будет уже поздно.

— А я вот что вам скажу, Карл: вас либо изрубят, либо утопят. Я не вижу иного средства, как приказать отвести армию в Турне или Сент-Аман, расположиться лагерем где-нибудь на возвышенном месте, подождать, пока нам доставят говядину и пока схлынут воды.

Нередко случается, что, когда говорят о молнии, небо отвечает громом, а человек, о котором злословят, неожиданно переступает порог. Можно подумать, что события с умыслом подстерегают нас.

В ту самую минуту, когда коннетабль посоветовал ждать, пока схлынут воды, крыша шатра треснула как раз над Карлом Валуа, его вымочило с головы до ног и забрызгало грязью. Робер Артуа, от которого разило вином, громко расхохотался, сидя в углу шатра, а вслед за ним захохотал и король. Тут уж Карл Валуа зашелся от гнева.

— Сразу видно, Гоше, — закричал он, вставая с места, — что вы получаете по сто ливров в день, когда королевская армия находится в походе, и у вас, конечно, нет никаких оснований желать конца войны!

Задетый за живое, коннетабль возразил:

— Разрешите вам напомнить, что даже сам король не может послать армию на врага без согласия и без приказа коннетабля. Такого приказа я в нашем теперешнем положении не дам. А если будет иначе, король всегда может сменить коннетабля.

Воцарилось мучительное молчание. Вопрос был слишком важен. Решится ли Людовик в угоду Валуа отстранить от должности своего главного военачальника, как он уже сместил Мариньи, Рауля де Преля и всех прочих министров Филиппа Красивого? Результат получился не особенно-то хороший.

— Брат мой, — вдруг произнес Филипп Пуатье своим спокойным голосом, — я полностью присоединяюсь к совету, который дал вам Гоше. Наши войска не смогут идти в бой, прежде чем не отдохнут хоть с неделю.

— Таково и мое мнение, — отозвался граф Людовик д’Эвре.

— В таком случае нам никогда не удастся проучить этих фламандцев! — воскликнул Карл де ла Марш, младший брат короля, который во всех случаях поддерживал своего дядю Валуа.

Присутствующие заговорили все разом. Отступление или поражение — перед таким выбором стоит французская армия, утверждал коннетабль. Валуа возразил, что не видит никаких преимуществ в плане, предложенном коннетаблем, — отойти на пять лье и гнить там так же, как здесь. Граф Шампанский заявил, что его войска собраны только на две недели, посему он намерен уйти немедленно, если не дадут боя, а герцог Эд Бургундский, брат убитой Маргариты, воспользовался подходящим предлогом, дабы показать, что он отнюдь не горит желанием служить своему бывшему зятю.

Король колебался, не зная, на что решиться. Вся эта кампания затевалась в расчете на скорый исход. Благополучие казны, личный его престиж зависели от быстрой победы. А теперь мечты о молниеносной войне рухнули. Встать на сторону разума и бесспорной очевидности, раскинуть лагерь в другом месте, выжидать — означало, помимо всего, отложить бракосочетание и коронацию. А что касается плана перебраться через разлившуюся реку и нестись галопом по грязи…

Вот тут-то и поднялся с места Робер Артуа — внушительная масса пурпура и стали — и шагнул на середину шатра.

— Государь мой, кузен, — начал он, — я понимаю вашу озабоченность. У вас не хватает средств поддерживать такую огромную и к тому же бездействующую армию. Кроме того, вас ждет новая супруга, и нам всем тоже не терпится увидеть наконец королеву, равно как и присутствовать на короновании. Мой совет вам — не упорствовать далее. Не враг заставляет нас повернуть обратно, а дождь, в чем я вижу перст Божий, а перед волей Господней каждый должен склониться, как бы он ни был велик. Кто знает, кузен мой, может быть, Господь Бог пожелал дать вам знамение, что не следует идти в бой прежде, чем вы не будете помазаны на царство? Великолепие этого обряда прославит вас не меньше, чем сражение, данное наудачу. Итак, откажитесь сейчас от мысли наказать этих мерзких фламандцев. И если вы не нагнали на них страху, что ж, вернемся сюда будущей весной, набрав столь же мощную армию.

Это неожиданное решение, исходящее от человека, которого никто не мог заподозрить в отсутствии воинской доблести, получило поддержку у части собравшихся. В эту минуту никто не понял, что Робер преследует свои личные цели и что надежда поднять мятеж в графстве Артуа ближе его сердцу, нежели государственные интересы.