Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Мортен Андреас Стрёкснес

Времена моря, или Как мы ловили вот такенную акулу с вот такусенькой надувной лодки

Нисходил ли ты во глубину моря

и входил ли в исследование бездны?

Книга Иова, 38:11

Лето

1

Три с половиной миллиарда лет минуло с зарождения в океане первого примитивного организма до того июльского вечера, когда в самый разгар веселья в центре Осло мне позвонил Хуго Осъюрд.

— Прогноз погоды на следующую неделю видел?

Долго мы с ним ждали особой погоды. Не солнца, не тепла, ни даже вёдра. Нет, мы ждали, когда наконец стихнут ветры, гуляющие на просторах между Будё и Лофотенским архипелагом, а точнее — в Вест-фьорде. А уж если ждешь штиля с Вест-фьорда, тут наберись терпения. Неделями скрупулезно читал я метеосводки. Сила ветра колебалась с четырех до восьми баллов, но так и не снизилась до слабого, легкого или тихого. Устав ждать, я забросил метеосводки и забылся в каникулярном ритме летнего Осло — сонной чересполосице теплых дней и нежных ночей.

Очнулся я от голоса Хуго — товарищ мой ненавидит звонить и уж если звонит, то по самой крайней надобности, — похоже, пообещали, что погода установится надолго, догадался я.

— Завтра куплю билет, в понедельник вечером прилечу в Будё, — сказал я.

— Отлично! Пока (конец связи).


По пути в Будё я разглядывал в иллюминатор проплывавший подо мной пейзаж, который рисовался мне дном древнего океана. Два миллиарда лет назад земная суша была полностью скрыта под водой, если не считать горстки островков, разбросанных там и сям. Мировой океан даже в наш век занимает свыше семидесяти процентов поверхности Земли. Как писал кто-то, нашу планету правильней было бы назвать не Землей, а Океаном.

Горы, леса, равнины сменяли друг друга, и так до самого Хельгеланна. Тут взору моему открылись фьорды и вспененное море — оно уходило на запад до самого горизонта и там сливалось с небосклоном, превращаясь в дымку с пепельным отливом цвета птичьего пера. Вырвавшись из Осло на норвежский север, я всякий раз словно освобождаюсь от уз — от стесненных пределов, людской суеты, соседей, речушек, озерец, назойливых муравьев. К морю, вольному и бескрайнему, мерному и качающему, словно моряцкая песнь допароходных времен — она звучала во всех уголках океана, во всех старинных гаванях — от Марселя до Ливерпуля, от Сингапура до Монтевидео, — под эту песню матросы тянули канаты, то поднимая, то поправляя, то опуская паруса.


Сошедши на берег, моряк напоминает беспокойного гостя. Даже если он никогда уже не выйдет в море, все разговоры и поведение моряка сведутся к тому, что надолго на суше он не задержится. Тоска по морю — ее не изжить. Море не отпускает моряка, но на вопросы он отвечать не торопится, темнит.

Вот и на прапрадеда моего, должно быть, напала такая же мистическая морская тоска, когда он вдруг бросил шведскую глушь и отправился на запад, через долины и горы. Словно лососиха на нерест, устремился он к верховьям рек, сперва — против течения, потом — вместе с ним, пока наконец не пришел к морю. Сказывают, когда его спросили о причинах этого путешествия, он назвал только одну — что просто обязан был увидеть море воочию. При этом, правда, и намерения воротиться не выказал ни малейшего. Видимо, ему не слишком улыбалась мысль провести оставшиеся деньки, горбатясь на тощей пашне родной деревни. Прапрадед мой наверняка был романтик, мечтатель на сильных ногах — иначе не добрался бы до побережья. А там на берегу он обзавелся семьей, а после зафрахтовал корабль да и был таков. Корабль утонул где-то в Тихом океане, а с кораблем погиб весь экипаж. Словно бы человек, поднявшись со дна морского, дал зарок непременно вернуться в его пучину. Словно в пучине-то этой и был его настоящий дом и прапрадед всю дорогу знал об этом. Мне, по крайней мере, хочется так думать, когда я вспоминаю о нем.


Море помогло раскрыть поэтический дар Артюра Рембо. Море вложило в уста поэта тот богатый язык, благодаря которому и он сам, и поэзия шагнули в современность. В 1871 году родился Le Bateau ivre (“Пьяный корабль”). Главный герой стихотворения, сам корабль, старенькое торговое суденышко, грезит морским раздольем и, отдавшись на волю волн, без руля и ветрил пускается по широкой реке к океану. Там корабль попадает в жестокий шторм и идет на дно, ставши частью его: “С тех пор купался я в Поэме океана / Средь млечности ее, средь отблесков светил / И пожирающих синь неба неустанно / Глубин, где мысль свою утопленник сокрыл” [Студентом я изучал поэзию Рембо на семинаре, который вел поэт Челль Хеггелунн. Цитируя “Пьяный корабль”, я пользуюсь исходным текстом и рядом переводов, ни одному из коих не отдаю предпочтения. На норвежский стихотворение переводили Ролф Стенерсен, Кристен Гуннелах, Ян Эрик Волд и Хокон Дален (новонорвежский). Эти и другие переводы, в том числе Сэмюэла Беккета, вошли в сборник Å dikte for en annen. Moment til en poetikk for lesning av gjendikninger. Berman, Meschonic, Rimbaud, составленный Катрин Стрём (Диссертация по литературоведению, Бергенский университет, весна 2005 г.). (В русском издании использованы цитаты из переводов М. Кудинова и В. Набокова. — Прим. переводчика.)].

Сидя в кресле самолета, я силюсь вспомнить еще хоть что-то из “Пьяного корабля”. На ум приходят буруны, рвущиеся на брег подобно обезумевшим стадам, болота, где в вершах тростника гниет кит Левиафан, коричневая пряжа водорослей, притягивающих к себе пьяный корабль и стягивающих его своими путами. Корабль содрогается от брачного рева бегемотов в кромешных топях, натыкается на каркасы кораблей, изъеденные клопами и кишащие змеями, встречает золотистых поющих рыб, электрические полумесяцы, черных коньков — то есть чудеса, в существовании которых люди уверили себя сами…

Корабль окружен видениями, заворожен яростью морской стихии и ее освободительной мощью, нескончаемым волнением и ропотом, но вдруг начинает тяготиться всем этим, чувствуя легкое пресыщение. И тут его тянет к родным берегам. Обратно к спокойным черным лужам.

На момент написания стихотворения шестнадцатилетний Рембо ни разу не бывал на море.

2

Хуго живет на острове Энгелёй в коммуне Стейген. Чтобы попасть туда из Будё, я сажусь на паром пароходства “Хуртигрутен” и он везет меня дальше на север, лавируя между островками и крохотными рыбацкими поселками, которые жмутся к самому краю архипелага на семи ветрах. На причале Хуго встречает меня радостной вестью. Похоже, нам свезло. Третьего дня кто-то забил и разделал хайлендского бычка. А обрезки разбросал по кустарнику — только подбирай. Решили отложить это дело до завтра — когда ехали по мосту на Энгелёйе, зарядил дождь. И вот мы стоим перед здоровенным домом Хуго — на самом верху его башня, внизу, в подвале, галерея, а из окон открывается вид на запад, на Вест-фьорд.

Оказавшись во владениях Хуго, невольно ловишь себя на мысли, что угодил в пиратское логово. Одни диковинки, расставленные вкруг гаража, вполне может статься, были добыты во время набегов на побережье, другие обрамляют вход в галерею, словно музейные экспонаты или трофеи. Большинство этих чудес, такие как замшелый нос корабля и кондовые старинные якоря, Хуго выловил в море. В саду красуется винт английского траулера, затонувшего под Скровой. К стене лодочного ангара прибита табличка с надписью на русском. Ее Хуго тоже подобрал в море. Долгое время он думал, что табличка упала с русского корабля, но позже выяснил, что это — обычная предвыборная агитация откуда-то из-под Архангельска. Сбоку самого большого ангара Хуго построил несколько сараев, а еще конюшню — для пары шетландских пони — Луны и Веслеглоппы. Снаружи ангара или внутри него хранятся лодки. Одну из них, красного дерева, с транцевой кормой, буквально истомившуюся по прогулкам на Ривьере, он кому-то продал.

Хуго ни разу в жизни не ел крабовых палочек. Более того, и не собирался их пробовать. Поев щей из свежей крапивы и любистока, чечевичной каши, домашней колбасы из лосятины и увенчав нашу трапезу бокалом вина, мы удаляемся в галерею. Вообще-то Хуго пишет маслом всякую абстракцию, но тут на севере местным жителям угоднее принимать его полотна за реальные изображения моря и утесов, то есть за мотивы родной им стихии. Их легко понять, ведь картины источают тот особый свет, которым запоминается морская вода здесь, за полярным кругом, даже в зимнюю пору. Манера у Хуго узнаваемая: арктическая синева студеной, ясной полярной ночи, которая, к слову, темна да не совсем. Свет, хотя бы отблесками или вкраплениями, проглядывает во всем спектре. За небосводом угадывается приглушенный, подспудный румянец, а северное сияние того и гляди заиграет психоделическую импровизацию. Несколько картин Хуго написал, когда работал на батарее Дитля на той стороне Энгелёйя, выходящей в открытое море. В войну немцы возвели здесь самый крепкий и дорогой редут в Северной Европе. Сюда свезли десять тысяч германских солдат и советских военнопленных. И те построили один из крупнейших городов в Северной Норвегии: синематограф, госпиталь, казармы, столовые и даже бордели, в которых работали женщины из Германии и Польши. По всему периметру понаставили радаров, метеостанций, командных пунктов, оборудованных по последнему слову техники. Артбатарея била на несколько десятков километров, наглухо закрывая Вест-фьорд. Подземные бункеры в несколько этажей целы по сей день. От непосильного труда советские заключенные гибли тут сотнями. Впрочем, сам Хуго называет это местечко уединенным и тихим. Батарея на его полотнах, если и появляется, то маячит на заднем плане в виде кубистической конструкции.


Несколько лет назад Хуго выставил на вернисаже мумию кошки. Кошка мумифицировалась естественным путем: забралась помирать в старый сарай на отшибе, забилась в щель между досками да там и околела. Местная газета “Ависа Нурланн” еще спросила тогда: “Дохлая кошка — это искусство?” (это когда выяснилось, что Хуго собрался отправить мумию во Флоренцию на биеннале).