— Простите, гости! Я спала. Сейчас разведу огонь и зажгу свет.
Девушка зажгла две лампы, одну на столе, а другую — на камине. Закинув пару палений в камин, она поднесла к нему уже зажжённую спичку и снова повернулась к нам. Комната наполнилась приятным теплом. И теперь я смог оглядеть дом полностью.
Ковёр на полу оказался тёмно-бурого цвета. Практически всё было сделано из дерева. Возле камина, по другую сторону от стола, была огромная кровать с тёмным покрывалом. Рядом с ним было кресло и крохотный железный столик со свежими цветами. У книжных полок оказался большой стол с чернильницами и печатями. Самые различные перья красовались в ажурных баночках.
Пока я разглядывал интерьер, юная хозяйка дома поставила на стол бутылку виноградной настойки и свежий хлеб.
— Сейчас я сбегаю за ужином, погодите! — сказала девушка и подбежала к другому концу комнаты.
Я не заметил сразу дверь, которая пряталась между кроватью и книжными полками. Девушка впорхнула в неё и оставила нас с братом вдвоём.
Мы сняли с себя плащи, повесили их на одну из вешалок. Оставили обувь на пороге, сбросили свои пожитки у плетёного кресла и сели за стол. На нём лежала вышитая из серебристых кружев скатерть. Возможно, работа самой хозяйки.
— Невероятный дом. Я просто налюбоваться не могу на это количество книг и письменных принадлежностей.
— Согласен. Дом и вправду невероятный.
— И как столь юной хозяйке удаётся ухаживать за ним?
— Может быть, она живёт не одна?
— Не думаю. Кровать одна. Вещей не так много. Видимо, и вправду живёт одна.
Юная хозяйка дома вернулась с соленьями и варёной картошкой в горшочке.
— Кушайте пока, отдыхайте. Сейчас я помою бокалы и вернусь! — и она снова скрылась в маленькой комнатке.
Картошка оказалось на редкость вкусной. Соленья были слегка сладковаты. Лорин уплетал за обе щёки, закусывая хлебом. Я же ел медленно, всё больше изучая обстановку дома. Меня поражало мастерство человека, который строил его. Или же вкус артели, смотря сколько людей было задействовано в строительстве. Но почему-то мне казалось, что это всё работа одного человека. Уж больно похожи были орнаменты и изгибы в разных частях дома. И чернильницы, и крохотный столик у кровати, и резьба на камне камина — всё изображало сцены из истории Третьей эры. А ещё везде были совы. На изголовье кровати, на ручках дверей и даже на вышивке — везде на нас смотрела грозная сова с большими глазами.
— Вильмас, ты в порядке? Не нравятся соленья?
— Нет, всё нормально. Просто изучаю.
— А, дом. Ну да, ты всегда был неравнодушен к таким вещам.
— Почти как ты к еде и книгам.
— Что правда, то правда.
Вернулась хозяйка с двумя тонкими железными бокалами, на которых была выгравирована сова.
— Наливайте сами, гости, сколько вам нужно. Умыться можете в той комнате, где я только что была. Там есть небольшая ванна. А грязную посуду сложите, пожалуйста, в бочку с водой. Если вы не против, я продолжу чтение, от которого меня отвлёк сон.
— Разве ты не поешь с нами, добрая госпожа?
— О, нет, спасибо, Лорин! Я не хочу есть.
И девушка села в своё плетённое кресло, уткнувшись в книжку.
Ви
Поверх «Истории Второй эры», я разглядывала путников.
Оба были выше меня на голову, с жидкими светлыми волосами, окроплёнными серебром годов. Лорин, который представил их, производил человека более жизнерадостного, чем Вильмас. У Лорина зелёные глаза больше походили на летнюю траву в солнечный день; у Вильмаса же они напоминали последнюю зелень перед наступлением осени. Вильмас не улыбался. Его густые широкие брови лимонного цвета держались ровно, точно балки в основании крыши. У Лорина же они были более узкими и гибкими — двигались туда-сюда. И лицо у него было более округлое, нежели лицо брата-близнеца, у которого скулы походили на каменные выступы. Шрамов на шее у Вильмаса было больше, в отличие от Лорина. Даже одинаковая одежда по-разному на них сидела: коричневая рубаха и синие плотные штаны на Лорине смотрелись лучше, придавая его телу атлетическое сложение; на Вильмасе они будто натягивались, и от этого он казался грузным и неповоротливым.
— Госпожа! — крикнул Лорин, спугнув мои размышления, — Может быть, хотя бы скажете, как вас зовут?
— Ох, да, простите, я совсем забыла представиться. Меня зовут Ви. Ви из южной части Ритдама.
— Ви… старое имя, очень старое. Имя из Второй эпохи, — голос Вильмаса прозвучал как гром.
— Да, моя мама назвала меня так в честь колдуньи. Великой шаманки и повелительницы ветра.
— Именно поэтому, юная Ви, вы читаете «Историю Второй эры» Хаймера из Стара?
— Нет, вовсе нет. Эту легенду о Ви Потестатем я знаю. Я выросла на этих историях.
Лорин залпом выпил бокал виноградной настойки и заговорил:
— Ой, расскажите нам эти истории! Так хорошо отогреть и тело, и душу разом… Ну же, госпожа Ви, поведайте старым Лорину и Вильмасу историю о Ви Потестатем, шаманке второй эры!
Я поймала на себе взгляд Вильмаса, который, видимо, тоже желал услышать историю, которую мама часто рассказывала мне перед сном. Поэтому я нехотя отложила книгу в сторону и устроилась поудобнее.
В 15–16 веках Второй эры, точно это сказать никто не может, на свет появились четыре ведьмы — сёстры Потестатем. Их мать была могущественной и безжалостной женщиной, она наводила ужас на шаманов и простых людей. И четыре её дочери, Медуларум, Вирджиния, Либертасса и Ви, так непохожие друг на друга, отличались от матери. Они были сёстрами только по матери, отцы у каждой были разными, и это определило их дальнейшую судьбу.
Вирджиния была дочерью колдуна-актёра, который в своей игре мог перевоплощаться в любого человека или зверя. И юная девочка стала кукловодом и научилась призывать демонов, что живут в потайных гранях зеркал — демонов людских пороков.
Либертасса, дочь пирата, познала ремесло сирен и русалок: она обладала небесной красоты голосом, который мог заворожить любого, будь то зверь или человек. Но главным её сокровищем стали руки. Тонкие, белые, будто из слоновой кости руки могли творить что угодно на водных просторах.
Ви, которая родилась от вора и картёжника-фокусника, научилась гаданию по картам. Она знала всё, что было связано с ними, а также знала технику работы с хрустальным шаром.
И наконец Медуларум, дочь тёмного колдуна, связала себя с самым страшным делом — с делом смерти. Она призывала души мертвых и могла говорить с ними, наделять их силой и использовать их ради собственных целей.
Но эти девочки не были злы и коварны, как их мать. Они не убивали и не мучили простых смертных, обычных людей. Главным их желанием было найти своих отцов, которых они никогда не видели и ничего не знали о них, кроме как рода их деятельности.
Их мать не любила дочерей одинаково. Больше всего она любила Медуларум, так как она обладала ослепительной красотой, которая досталась девочке от матери. И женщина сама была шаманом чёрной магии. Остальных же она считала ошибками своей глупости, поэтому всячески издевалась над ними. И как бы Медуларум не пыталась спасти любимых сестёр, с могуществом матери она не могла справиться.
Но однажды сёстры, пока матери не было дома, решили прогуляться по подземельям своего замка. Мать не раз говорила, что убьёт любую, кто спуститься туда. Но любопытство тринадцатилетних девочек взяло верх, и поэтому они спустились в глубокие полуразрушенные лабиринты из винтовых лестниц. Трудно сказать, сколько они там блуждали, но наткнулись они на дверь, заваленную камнями и железом. С помощью совместной магии, сёстры загребли завалы и смогли открыть тайник. Там они нашли то, чего не ожидали увидеть — скелеты своих отцов, которых убила госпожа Потестатем. Ви увидела скелет с густой огненной шевелюрой как у неё и клеймом на лбу в виде карточных мастей. Вирджиния увидела копну разноцветных волос и стеклянные глаза в черепе, в которых была выжжена крошечная шляпа шута. Либертасса сразу узнала отца по выгоревшим синим волосам, как её пряди, и по клейму на руках в виде черепа с костями. А Медуларум не увидела ни клейма, ни волос, ни стеклянных глаз… лишь сгоревший скелет с раздробленными костями рук и ног.
Горечь и ужас охватили девочек. Глаза их наполнились слёзами, как и сердца ненавистью к матери. Медуларум сказала сёстрам:
— Пора нам отомстить за все злодеяния, что сотворила наша мать.
И именно она повела за собой сестёр. Именно она стала первой, чья ненависть и злоба разбудили в ней истинную её сущность — огонь. Пламя охватило её, как и чёрный туман её страшной магии.
После неё сущность проснулась в Либертассе. Это была вода. Её платье превратилось в бурную тёмную реку, пена которой обжигала.
Вирджинию окутал холод. Лёд стал её сущностью. Как когда-то зеркала, они окружили её, а глаза её стали чистым стеклом.
Ви — сущность её воздух. Ветер окутал её, ураган стал ей защитой и затмил её очи, как ненависть — сердце.
В истинном своём обличии сёстры явились к матери и расправились с ней. Ветер разорвал одежды на ней, вода смыла любые попытки защититься, лёд сковал её, а огонь нанёс последний удар — сжёг её сердце. И без того чёрное, оно обуглилось и упало на обломки льда.