Я закрыла глаза.
— Вы ведь там, правда, девочки?
Бесс напряглась.
— Слушайте, не обижайтесь! Я понимаю, что напугал вас, — заговорил Том примирительным тоном. — Я был не прав. Потерял голову. Извиняюсь. Выходите — и забудем все.
Хватка Бесс чуть ослабла, она, похоже, собиралась подняться. Я изумилась: неужели служанка поверила ему?
— Бесс, нет! — произнесла я одними губами и почувствовала у себя на ладони что-то холодное. Это была связка ключей.
Служанка прижала губы к моему уху и прошептала:
— Госпожа, я выйду и уведу его подальше от вас. Скажу, мол, Сюзанна ушла вперед, а я решила помолиться. Том отведет меня на женскую половину, а по дороге будет искать вас. Ему и в голову не придет, что вы теперь пойдете в Бошам. Это же совсем в противоположной стороне.
Я яростно замотала головой:
— Мне одной нипочем не найти свою камеру.
— Найдете, это просто. Идите по туннелю. С улицы в Бошам в такое время не попасть. Ключи спрячете у себя в камере под тюфяком. Я найду способ забрать их утром.
Я не успела сказать ни слова, не успела остановить ее. Бесс вскочила на ноги и поспешила к выходу.
— Ну, надеюсь, ты уже малость остыл, Том? — раздался ее голос. — Не будешь вести себя как животное? А то я просижу здесь до утра.
— Где Сюзанна? — требовательно вопросил он.
— Я так напужалась, что решила зайти в часовню, а она прямо побежала к себе. Ты же знаешь: Сюзанна не очень любит молиться.
— А ты не врешь?
Мои пальцы еще крепче сжали связку ключей. Бифитер не поверил Бесс. Сейчас он обнаружит и меня.
И тут откуда-то из глубин Тауэра донесся еще один мужской голос:
— Эй, кто там? Назовитесь!
— Здесь Том Шарад, сэр. Провожаю Бесс с ночного дежурства. — Я услышала, как служанка быстро вышла из часовни. Послышались мужские голоса, потом — голос Бесс, но разобрать, о чем они говорят, я не смогла. Голоса вроде бы звучали спокойно: Бесс каким-то образом удалось все уладить. И вот уже шаги всех троих замерли в отдалении. Вокруг воцарилась тишина.
Я попыталась подняться, но колени у меня подогнулись, и я в ужасе упала на скамью. Как я смогу дойти до своей камеры в Бошаме, если даже в часовне не могу встать на ноги? Я подумала, что, может быть, лучше, остаться в Белой башне на ночь, а потом рискнуть пробраться в Бошам на рассвете? Но тюремщики имели обыкновение обходить узников с восходом солнца. Вряд ли я смогу при свете дня выдавать себя за Сюзанну.
Стало быть, мне нужно вернуться сейчас, немедленно.
Я двинулась назад по анфиладе сводчатых комнат: пока сбиться с пути было невозможно. Я дошла до большого зала и поспешила миновать его как можно скорее. Мои глаза привыкли к темноте, они различали каменные стены и бойницы. Найти деревянную дверь в туннель оказалось на удивление легко. На связке Бесс висело десять ключей, второй из них подошел.
Из туннеля вновь пахнуло затхлостью. Внизу было совершенно темно, а свечи у меня не было.
Дрожа, я закрыла за собой дверь и пошла вперед, шаря рукой по кирпичной стене. Мои ноги коснулись пола туннеля, и тут страх нахлынул на меня. Я бросилась назад, боясь отойти от ступенек. Пока я медлила там, до меня донесся неприятный звук: это скреблись крысы. Их тут было видимо-невидимо. Я чуть ли не чувствовала их усы и дыхание у себя на ногах.
— Мария, Матерь Божья, защити меня! — громко сказала я. Но голос у меня надломился: я показалась себе такой слабой и хрупкой.
Я глубоко вздохнула. Чепуха! Не хватало еще бояться каких-то крыс! Пусть эти твари знают свое место!
— Эй, крысы, вы не сможете мне помешать! — отважно крикнула я. — Я — Джоанна Стаффорд, и вам меня не остановить!
С этими словами я твердо ступила на пол туннеля и заставила себя идти вперед, в темноту.
Выставив вперед одну руку, а другой нащупывая крошащийся камень сырой стены, я снова и снова повторяла: «Я — Джоанна Стаффорд, и никаким крысам меня не остановить!» Это была бравада, но она согревала мне кровь. Действительно, сколько уже можно бежать, прятаться, бояться…
Три раза, пока я бежала по черному туннелю, моя нога натыкалась на что-то живое — прикасалась к дрожащему теплому телу. И каждый раз я пинком отбрасывала крысу в сторону и продолжала путь.
Я споткнулась о ступеньку и упала, больно ударившись лодыжкой. Но даже не огорчилась: ведь это означало, что я добралась до конца.
Я подобрала подходящий ключ и чуть приоткрыла дверь. До утра было еще далеко, но Бесс говорила мне, что тюремщики совершали обходы на протяжении всей ночи.
Увидев свет в коридоре Бошам-Тауэра, я приоткрыла дверь пошире. В том же самом месте, что и прежде, футах в двадцати от меня, сидел теперь, вытянув перед собой ноги, другой человек. Каменная лестница, ведущая наверх в мою камеру, находилась между бифитером и мной. Я понимала, что не смогу незамеченной добраться до ступеней.
Я прижалась к двери, обдумывая, как быть, и тут вдруг какой-то хриплый звук буквально заставил меня подпрыгнуть. Дверь, громко скрипнув, распахнулась. Я дернула ее назад, на себя, и замерла, чувствуя, как дрожь пробирает меня.
Но тюремщик никак не прореагировал. Я поняла почему: он вовсю храпел. Так вот что за звук напугал меня!
Я облизнула губы и осторожно, стараясь ступать как можно тише, проскользнула в проход. Один шаг. Другой. Бифитер опять захрапел так, что у него даже ноги затряслись. Наверняка он болен: не может здоровый человек издавать такие невообразимые звуки.
Я добралась до винтовой лестницы и облегченно вздохнула: испытание почти закончилось. Ступени были отшлифованы множеством ног: я обратила на это внимание, еще когда меня переводили в Бошам. И вот тут-то меня и подстерегала трудность. После того майского дня я только один раз прошла по этим ступеням — семенила за Бесс, совершенно не обращая внимания на маршрут. Целиком была поглощена тем, чтобы не выронить белье и как можно больше походить на Сюзанну. Признаться, мне и в голову не пришло запомнить, куда и откуда мы идем.
Я поняла, что заблудилась.
«Вспомни, — приказала я себе. — Вспомни, сколько пролетов ты прошла, где поворачивала». Я зажмурила глаза, потом открыла их и принялась разглядывать винтовую лестницу, поднимающуюся на три этажа. Моя камера находилась на втором, но на каждом этаже было два арочных прохода. В каком направлении идти?
Дойдя до площадки второго этажа, я наугад свернула налево. Прошла по одному тускло освещенному коридору, потом — по другому. И только после этого поняла, что ошиблась. Поначалу я пыталась убедить себя, что иду правильным путем. Но недавно окрашенная арка вынудила меня признать ошибку: ее я никогда прежде не видела. Я пустилась назад в поисках винтовой лестницы, чтобы начать все снова. Но оказалось, что и лестницу я тоже найти не могу.
Я оперлась о стену, прижалась лбом к камням. Все тело болело от усталости, а еще меня мучили голод и жажда.
Но я не могла позволить себе отдыхать долго. Прочитав короткую молитву, я оторвалась от стены, исполненная решимости продолжить поиски. Я прошла по нескольким темным и погруженным в тишину коридорам, борясь с собственным отчаянием. Я свободно говорила по-испански и по-французски, прекрасно вышивала, умела играть на музыкальных инструментах и скакать на лошади, знала латынь и арифметику, но вот с ориентацией у меня всегда было плохо. Помните, как я еще в детстве заблудилась в лабиринте?
Я оказалась в конце длинного коридора и толкнула широкую дверь.
Звездная осенняя ночь приняла меня в свои объятия.
12
Я вышла на галерею замка, по которой каждую неделю гуляла в сопровождении лейтенанта.
Надо мною подрагивали тысячи звезд, исполняя в ясном октябрьском небе свой печальный танец — танец, движения которого понятны только Господу. Я сделала еще несколько шагов по галерее, повернулась в одну сторону, в другую. От прохладного ночного ветерка меня пробрала дрожь. Я давно не видела звездного неба. Глубоко вздохнув, я почувствовала влагу Темзы и ее болотистых берегов. В воздухе витал еще какой-то запах: не слишком приятный, но очень знакомый, явно каким-то образом связанный с рекой. Наконец я поняла: пахло жареными угрями. Кто-то наловил сетью угрей и приготовил их, разведя костер на берегу. Видимо, улов был богатый, потому что едкий дух довольно долго висел в воздухе. Вот уж не думала, что буду с наслаждением впитывать ноздрями этот запах — жареных угрей я никогда не любила. Горло у меня сжалось при мысли о том, что я, возможно, в последний раз вижу ночное небо. Надежды на освобождение таяли с каждым днем.
Я заставила себя вернуться к двери. Сердце у меня упало, когда я поняла, что дверь захлопнулась, а я даже не заметила этого. Я изо всех сил потянула ее на себя. Безрезультатно.
Пытаясь успокоиться, я принялась подбирать ключи, но ни один из целой связки не подошел. Этого Бесс, разумеется, предусмотреть не могла. Я бросилась на другой конец галереи, но дверь и там была закрыта.
Итак, я оказалась запертой в этом узком переходе в сотнях футах над землей.
Проклиная собственную глупость, я опустилась на каменный пол галереи и, обхватив руками колени, принялась рыдать, раскачиваясь взад-вперед.
Впервые в жизни мне пришла в голову мысль покончить с собой. Я, конечно, как и подобает христианке, тут же отринула ее: самоубийство — величайший смертный грех. Непростительный, обрекающий душу на вечное пребывание в чистилище. Да и семью свою я покрою несмываемым позором. И тем не менее эта возможность представлялась мне такой заманчивой: одно лишь мгновение боли, а потом я буду навсегда свободна от страха и преследований. Да и Бесс окажется в безопасности.
Всего через несколько часов придут люди, чтобы сломать меня. А ведь мой дух и без того уже надломлен. Я вполне могу избавить герцога Норфолка и его неизвестного напарника от необходимости уродовать мое тело. Я долгие часы просидела на полу, съежившись от ужаса, не осмеливаясь подняться на ноги: боялась, что слишком сильным окажется искушение броситься вниз.
Конечно, я молилась. Но как-то слабо, без огонька. И подобно всем другим моим молитвам, которые я в отчаянии читала с тех пор, как очутилась на Смитфилде, эта тоже осталась без ответа. После долгого приступа рыданий слезы наконец закончились, и меня охватило оцепенение. Каждая косточка моего тела так и стонала от усталости, однако спать на галерее было слишком холодно и жестко.
И вдруг, как сквозь туман, я услышала вдалеке звуки, которые порадовали мой слух. Это речные птицы приветствовали друг друга. Я поднялась на ноги и посмотрела на восток. Раздались новые крики: птицы, пролетая надо мной, быстро махали крыльями: хлоп-хлоп-хлоп. И эти счастливые свободные существа, легко преодолевавшие стены тюрьмы, затронули в моей душе какие-то струны.
Нет, я не сдамся так легко.
Оставалась еще надежда — пусть и слабая, — что мне удастся спрятаться за дверью. Я вспомнила, что, когда лейтенант водил меня туда-сюда по галерее, двери ее часто оставались распахнутыми наружу. Если такое случится и сегодня, то я, может быть, сумею улучить момент, чтобы выскользнуть из-за двери и скрыться в своей камере.
Я встала рядом с дверью с той стороны, в которую она должна была открыться. Серое небо между тем слегка окрасилось оранжевым. Из-за кромки горизонта на востоке показалось солнце. На галерее стало теплее.
Я услышала внутри голоса — двое тюремщиков приближались к двери. Я вжалась в стену. Голоса стали громче, послышалось звяканье ключей — дверь распахнулась.
— У моей жены схватки продолжались всего три часа, — сказал первый бифитер. — Так что все может закончиться еще до обеда.
Дверь ударила мне в живот, и я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Стражник ногой сдвинул что-то в нижней части двери, и та не закрылась.
— Так-то оно так, да только иной раз женщины мучаются по нескольку дней, — произнес второй бифитер всего в нескольких дюймах от меня. — Кто его знает, сколько еще ждать придется.
Они пошли дальше. Я услышала, как открылась и закрылась вторая дверь. Потом наступила тишина. Нельзя терять ни минуты: это мой единственный шанс.
Я выглянула из-за двери — никого. Побежала по коридору. Слышно было, как заключенные просыпаются в своих камерах. Мимо меня прошел заспанный слуга с корзинкой в руках. Он шел, спросонья уставившись взглядом в пол, и ничего мне не сказал.
За пару минут я добежала до своей камеры. Руки мои тряслись, пока я подыскивала ключ из связки Бесс. Не может быть, чтобы его тут не было! Наконец ключ нашелся. Я вошла, заперла за собой дверь и доплелась до постели. Комната закружилась у меня перед глазами, когда я сняла капюшон и сунула его под тюфяк рядом с ключами.
Я моментально провалилась в пустоту — как ни странно, мне ничего не снилось и никакие кошмары меня не мучили. Проснулась я от звуков чьего-то голоса. Пара рук сильно встряхнула меня.
Я открыла глаза и увидела испуганное лицо леди Кингстон.
— Что случилось? Госпожа Стаффорд? — взмолилась она. — Вы не больны?
Я отрицательно покачала головой — говорить мне было слишком тяжело.
— Вы холодная, как ледышка, а платье у вас влажное — как это возможно? Господи Иисусе, помоги нам. — Сегодня супруга коменданта была в голубом. Этот цвет совершенно не шел ей и старил на несколько лет. — Она развернулась к двери и скомандовала: — Дай ей еды и вина. Быстро. — Вперед вышла моя Бесс, глаза ее светились от радости. Я тоже вздохнула с облегчением.
Бесс принялась молча кормить меня, а леди Кингстон протерла мне лицо теплой влажной тряпицей, после чего заставила переодеться в свежий кертл и причесаться. Она явно очень торопилась и нервничала.
— И угораздило же их заявиться именно сегодня, когда королева Джейн рожает, — пробормотала леди Кингстон.
«Так вот, значит, о ком говорили бифитеры утром на галерее», — сообразила я, но вслух переспросила:
— Королева рожает? Да неужели пришел срок?
— Ну а я про что твержу, — резко сказала леди Кингстон. — Схватки у нее начались еще вчера. Говорят, что ее величество очень страдает.
Я услышала за дверью громкие голоса. К камере подошли несколько человек. Я чувствовала себя на удивление спокойно, ибо посчитала добрым знаком то, что сегодня утром смогла благополучно пробраться с галереи замка в камеру. В самом деле, почему бы моей жизни и не перемениться к лучшему? Помню, в Стаффордском замке был объездчик лошадей, известный своей страстью к азартным играм. Он никогда не выигрывал в карты по-крупному, но надежды не терял. «А вдруг именно сегодня удача повернется ко мне лицом?» — частенько говаривал он, широко улыбаясь. Ну что ж, возможно, и мне судьба тоже наконец-то приготовила подарок.
Дверь в камеру распахнулась, и внутрь вошел сэр Уильям Кингстон. Они с женой переглянулись, и взгляды их были исполнены какого-то мрачного скрытого смысла, недоступного посторонним. Она кивнула и поспешила навстречу супругу.
Следом за комендантом Тауэра в маленькую камеру вошел герцог Норфолк, одетый сегодня явно не для верховой езды. Весь в мехах, на пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями. Он лишь мельком взглянул на меня: на лице у него застыло напряженное выражение.
Сердце мое бешено заколотилось, когда в камере появился еще один человек: лет сорока с небольшим, среднего роста, не красавец, но и не урод, в длинной безупречно белой мантии и черной шапочке. Длинный нос, пухлые губы, черные с проседью волосы аккуратно подстрижены, под темными бровями сверкали светло-карие глаза.
Он смотрел на меня так, будто в камере больше никого не было. Я могла поклясться, что под его внешним спокойствием скрывается крайнее возбуждение.
Герцог Норфолк откашлялся.
— Госпожа Стаффорд, это епископ Винчестерский, — сказал он. — Он хочет задать вам несколько вопросов.
Я с трудом сделала реверанс.
Епископ повернулся к Норфолку и, к моему удивлению, потрепал его по руке.
— Вам нет нужды оставаться, Томас, — произнес он приятным низким голосом. — Я знаю, у вас неотложные дела.
Норфолк кивнул и вышел.
Епископ повернулся и сказал — как мне показалось, несколько высокомерно — Кингстонам и стоявшей в углу Бесс:
— Все свободны.
Один за другим они покинули камеру.
Он улыбнулся мне — холодной, мимолетной улыбкой — и начал беседу:
— При рождении меня нарекли Стефаном Гардинером, сестра Джоанна. Я много лет регулярно появляюсь при дворе, но вас, кажется, не видел ни разу. Вы там не бывали?
Я отрицательно покачала головой. Для меня было большим утешением еще раз услышать свое монашеское имя. В Тауэре никто не называл меня так. Наверное, потому, что я была всего лишь послушницей.
Епископ Гардинер сделал шаг навстречу, внимательно вглядываясь в мое лицо:
— У вас и в самом деле изможденный вид, сестра. Надеюсь, вы не больны? Я отдам указание, чтобы впредь вашим здоровьем не пренебрегали.
Он не возвысил голос. Но уже одна эта основательность — спокойная, размеренная манера речи — заставила меня насторожиться.
— Благодарю вас, я вполне здорова, — ответила я.
— Насколько я понимаю, пребывание в Тауэре стало для вас нелегким испытанием. — Он вздохнул. — Но я ничего не мог с этим поделать, поскольку лишь недавно сумел вернуться в Лондон. Рождение королевского наследника — причина достаточно уважительная, чтобы испросить разрешения оторваться от обязанностей посла во Франции.
— Значит, меня столько месяцев держали здесь, не допрашивая, потому что ждали, когда вы возвратитесь в Англию? — смущенно спросила я. Он не ответил. — Это вы оплачивали мою еду все эти месяцы?
Епископ Винчестерский закрыл глаза и едва заметно кивнул. Всего один раз.
Мои ноги подогнулись, и я упала перед ним на колени, сцепив руки:
— Епископ Гардинер, прошу вас, поверьте мне. Я не виновна ни в каких преступлениях против короля. Я очень любила свою кузину Маргарет Булмер, но, придя на ее казнь, руководствовалась исключительно родственными чувствами. Я никогда не участвовала ни в каких заговорах против его величества. Я под присягой признала Акт о супрематии. Я преданная и законопослушная подданная.
Епископ наклонился, и я почувствовала у себя на плечах его руки, холодные и спокойные.
— Я это знаю, — сказал он.
Его руки переместились на мою голову, он погладил мои черные волосы, затянутые сзади в узел. Я почувствовала, как мурашки побежали у меня по коже, хотя, разумеется, в этом жесте не было ни малейшего вожделения: епископ прикоснулся ко мне, как охотник, ласкающий свою любимую борзую.
— Я вот думаю, — сказал он, — не станете ли вы, сестра Джоанна, тем камнем, который утянет меня на дно.