Я кивнула, пораженная тем, что о болезни бедного престарелого брата Джорджа так широко известно.
— Его отозвали обратно в Кингс-Лэнгли. А брат Ричард займет его место в качестве казначея и заодно поможет настоятельнице в организационных вопросах. Что же касается брата Эдмунда, то он опытный фармацевт, который мигом преобразит ваш деревенский лазарет. Вот увидите.
Тут дверь комнаты распахнулась, и появились Бесс и еще одна служанка — они несли подносы с едой.
— Отлично! — Лицо епископа просияло. — Сестра Джоанна, вам тоже необходимо подкрепить свои силы. По моим расчетам, вы будете в Дартфорде вскоре после заката — провести столько времени без еды будет трудновато.
Я ухватилась за спинку стула, за которым стояла.
— Я сегодня возвращаюсь в Дартфорд?
— Да, вы отправитесь туда втроем.
— Но настоятельница не знает об этом, — в панике проговорила я.
— Ей десять минут назад было отправлено послание с курьером на быстрейшей из лошадей. В нем сообщается, что вы освобождены и будете сопровождать этих добрых братьев, — ровным голосом сказал Гардинер. — Дороги сейчас сухие. Настоятельница получит послание за два часа до вашего прибытия. А теперь, прошу вас, садитесь.
Я чуть не рухнула на стул, пододвинутый к столу.
Бесс расставила на столе тарелки: жареная курица под соусом из рачьих хвостов и миндаля, полоски сушеной трески, листья салата и хлеб. Аппетитный запах мигом заполнил комнату. Брат Ричмонд принялся уплетать угощение так, будто перед этим голодал несколько дней, а брат Эдмунд отведал совсем немного.
Бесс огляделась, чтобы убедиться, что ее никто не видит, а потом улыбнулась мне мимолетной счастливой улыбкой. Для нее эта новость, вероятно, была радостной — меня не только выпускали, но и позволяли вернуться обратно в монастырь. «Что бы она сказала, — спрашивала я себя, — если бы узнала, что я нарушила обещание хранить тайну, данное королеве Екатерине Арагонской на ее смертном одре, и согласилась ехать в Дартфорд, чтобы в корыстных целях воспользоваться доверием ко мне настоятельницы?!»
Хотя постойте: разве я дала епископу свое согласие на что-нибудь подобное?
Мысли мои смешались. Я пригубила теплого пряного вина, которое налила нам Бесс, и поела курицы под соусом — ничего подобного у меня не было во рту уже много месяцев. В Дартфорде мясо полагалось только в праздничные дни, да и то лишь в виде начинки к пудингу.
Епископ Гардинер стоял во главе стола, отщипывая кусочки сушеной трески и беседуя с братьями. Он подробно расспрашивал их об устройстве нового печатного станка, а потом о новостях, связанных с деканом Кембриджского университета. Брат Ричард рассказал какую-то длинную, изобилующую интригами историю, и епископ, выслушав его, закинул голову и расхохотался:
— Ах, как мне не хватает доминиканского высокомерия!
Брат Ричард улыбнулся ему. Казалось, епископ в компании братьев чувствует себя совершенно свободно. «Он чтит старые традиции», — сказал мне Чарльз Говард. И никто, посмотрев сейчас на епископа, не стал бы с этим спорить.
Тут я почувствовала, что, пока я наблюдаю за епископом, кто-то наблюдает за мной. Это был брат Эдмунд, его большие карие глаза диковинным образом контрастировали с пепельно-светлыми волосами. Внезапно странное чувство узнавания нахлынуло на меня. Не видела ли я его где-нибудь прежде?
Гардинер взял лист салата и сказал:
— Когда я в юности учился в Париже, Эразм Роттердамский целую неделю жил в том же доме, что и я. Я вызвался подавать ему еду. Помню, ему очень понравился салат, который я приправил смесью масла и кисловатого вина. Он говорил, что в жизни не ел ничего более изысканного.
Брат Ричард откинулся на спинку стула:
— И вы не сожалеете теперь, что прислуживали Эразму Роттердамскому со столь ревностным вниманием?
Гардинер покачал головой:
— Я понимаю, что вы хотите сказать: Эразм высек ту искру, с помощью которой Лютер впоследствии разжег пожар. Но на самом деле все гораздо сложнее.
Тут в дверях появился лейтенант и уставился на нашу компанию. Он задержал взгляд на тонзурах братьев. У него это пиршество вызывало отвращение.
Преодолевая себя, он вошел в комнату и сунул мне в руку сверток, потом развернулся на каблуках и вышел. Епископ Гардинер, прищурив глаза, следил за каждым его движением.
В свертке были книги, которые мне передали в камеру, — труды Фомы Аквинского. Из него выпало и еще кое-что: помните, я взяла с собой на Смитфилд кошелек, в котором хранила свои маленькие драгоценности и безделушки. Радость переполнила мое сердце. Я вытащила цепочку с медальоном Фомы Бекета и намотала ее на запястье.
Снова появился секретарь епископа Гардинера, и они заговорили о чем-то вполголоса. Братья тем временем закончили трапезу.
Бесс убирала со стола. Она как раз ставила тарелки на деревянный поднос, когда я дернула ее за рукав и положила на тот же поднос кошелек с драгоценностями. Бесс вопросительно посмотрела на меня, потом на кошелек.
— Это вам на память обо мне, — прошептала я.
— Да защитит вас Дева Мария, — прошептала в ответ Бесс.
Я смотрела, как она сильным, уверенным шагом уходит из комнаты, и думала, что никогда не забуду эту добрую женщину.
Епископ Гардинер велел секретарю проводить братьев к ожидавшей их повозке, сказав, что и я тоже присоединюсь к ним после его напутствий. И отвел меня в угол комнаты, где до этого шептался с секретарем.
— Будьте осторожны, сестра Джоанна, — начал он. — Чтобы найти корону, вам понадобится немалая изворотливость. Не действуйте слишком очевидно, дабы не привлекать к себе внимания. И ни в коем случае никому не рассказывайте о моем поручении: ни настоятельнице, ни сестрам, ни братьям, которые поедут с вами. Абсолютно никому. Когда узнаете, где находится корона Этельстана, сообщите об этом лично мне в письменном виде. И запомните: вы ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не должны прикасаться к ней. Ни на одно мгновение. Вы меня поняли?
Я нахмурилась и сказала:
— Но нам запрещается писать письма или получать их — только в крайнем случае с разрешения настоятельницы, которая может читать всю переписку.
— Я знаю. И все уже предусмотрел. К земле Дартфорда примыкает лепрозорий, заброшенный много лет назад. Верно?
— Да.
— Рядом с главной дверью лепрозория есть окошко, выходящее на восток. Сбоку от него вы найдете отверстие, каменную полость, где можно безопасно спрятать письмо.
Я была ошеломлена, что епископу известны такие подробности. Видимо, эти сведения предоставил ему некий человек, который прекрасно знал Дартфордский монастырь и его окрестности, но внутрь проникнуть не мог. Именно поэтому они так нуждались в моей помощи.
— Я должен вернуться во Францию сразу же после крещения королевского наследника, если, конечно, ребенок выживет. Роды проходят трудно, и конца им не видно — бедняжка-королева. — Гардинер вздохнул.
Вот уж не думала, что он способен сочувствовать страданиям роженицы. Видимо, удивление отразилось на моем лице, потому что епископ сказал:
— Я лично проводил церемонию венчания его величества и леди Джейн Сеймур. Она добрая христианка. А теперь… к делу. Я буду ждать писем от вас каждые две недели. Вы должны будете рассказывать мне о ходе поисков. Времени у нас немного. Мне только что стало известно, что уполномоченные Кромвеля вскоре посетят оставшиеся монастыри. Они начнут с Уэльса и будут двигаться на восток. В Дартфорде их можно ожидать не раньше января. Мы обязаны найти корону до их приезда.
Я покачала головой:
— Но люди Кромвеля уже посещали Дартфорд за два года до моего поступления туда. И тогда настоятельница не говорила им ни о какой короне, я в этом уверена. С какой стати ей в этот раз выдавать тайну?
— Уполномоченные Кромвеля провели тщательную перепись всей монастырской собственности. Все думают, будто это делается из алчности, чтобы лорд — хранитель печати знал, где можно поживиться больше всего. Но возможно, есть и другая причина.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов и преисполниться ужаса.
— Так их посещения монастырей — выходит, это всего лишь предлог, и Кромвель на самом деле ищет корону?
Гардинер поморщился:
— Цели короля Генриха скрыты одна в другой: одна порождает другую, а та, в свою очередь, — следующую. Вряд ли кто понимает Генриха Тюдора, и уж абсолютно никто не может предсказать его действия. Даже Кромвель.
— А король знает о существовании короны и о том, что она обладает чудесной силой?
— Вполне вероятно. Но его величество, судя по всему, не догадывается, что корона находится в Дартфорде, иначе он уничтожил бы этот монастырь еще много лет назад, разобрал бы на кирпичи. — (Меня пробрала дрожь.) — Возможно, ему известно о существовании короны, но он не знает, где именно та спрятана. Однако Кромвель, как и я, — он сделал движение рукой в мою сторону, — может найти тайный способ отыскать реликвию. Признаюсь вам откровенно, я получил довольно тревожное сообщение: он что-то затеял в Дартфорде. Вот почему я должен быть первым. Надеюсь, вы не разочаруете меня, сестра Джоанна.
— А если у меня не получится? — Я прокашлялась. — Вы не будете больше мучить моего отца?
— Вашего отца выпустят из Тауэра в тот самый день, когда вы сообщите мне, что узнали, где спрятана корона, — быстро ответил Гардинер.
Я сделала шаг в сторону епископа, вгляделась в его светло-карие глаза:
— Но если я не найду корону… вы не тронете его?
— Поторопитесь, сестра Джоанна. Ваши усилия могут увенчаться успехом еще до Дня всех усопших верных — он наступит через две недели, второго ноября. Я знаю, что каждая настоятельница Дартфорда обязательно пишет письмо для своей преемницы, причем последняя никому не должна его показывать. Ваша настоятельница очень стара. Вероятно, она уже заготовила такое письмо, и в нем должно быть сказано, где спрятана корона.
Я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, сказала:
— Епископ, я должна снова спросить вас, и на сей раз я требую ответа. Грозят ли моему отцу новые истязания по вашему приказу?
Он уставился на меня так, словно и не слышал.
— Не забудьте положить письмо, куда я указал, ко Дню всех усопших верных. — С этими словами епископ прошел мимо меня к двери и пригласил зайти сэра Уильяма Кингстона, ожидавшего снаружи.
В этот момент я возненавидела Стефана Гардинера, епископа Винчестерского, так, как никого в жизни. А поверьте, прежде у меня уже имелись достаточно веские причины испытывать подобные чувства к другим людям. Но теперь главным объектом моей ненависти стал он. И я вся буквально дрожала от бешенства и собственного бессилия.
Тем временем на другом конце комнаты сэр Уильям с бесстрастным лицом протянул Гардинеру какую-то бумагу. Епископ подписал ее и поинтересовался:
— Томас, а где Норфолк?
— Он занят, епископ. Его младший брат умер сегодня утром в Белой башне, и теперь идут приготовления к похоронам.
Не в силах сдержаться, я издала скорбный, сдавленный стон. Но никто меня не услышал, никого не волновал мертвый Чарльз Говард.
Кингстон сделал мне знак рукой и открыл дверь.
— Джоанна Стаффорд, — сказал он, — я выпускаю вас из Тауэра.
Я держала под мышкой, прижимая одной рукой, труды Фомы Аквинского, на запястье другой у меня была намотана цепочка с медальоном Фомы Бекета. С этим нехитрым скарбом я покинула Белл-Тауэр и пошла по лужайке, на которую сквозь ветви шелковиц падали косые лучи октябрьского солнца.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
16
— Брат, купи яблочко!
Мальчишка лет семи, не больше, стоял посреди Уолтинг-стрит, протягивая яблоко брату Ричарду. Даже в сгущающихся сумерках оно соблазнительно поблескивало сочными красными боками.
Лондон остался позади. День святого Михаила-архангела, который празднуется 29 сентября, уже миновал, и урожай с полей был убран. С западной стороны дороги, по которой мы ехали в Дартфорд, — дороги, протянувшейся от Лондона до самого Дувра, — плотной стеной стояли яблони. Я вдыхала их сладкий запах. Все происходившее казалось мне сном или бредом, далеким от реальности: неужели и впрямь я, всего несколько часов назад находившаяся в заключении в Тауэре, свободно еду по загородной дороге?
Ветви деревьев под тяжестью плодов клонились к земле. Особенно много красных шаров висело наверху, куда вполне мог забраться тот проворный мальчишка, который предлагал сейчас брату Ричарду свой нехитрый товар. Я увидела этого сорванца, когда наша повозка вывернула из-за поворота: он сидел под большой яблоней, его ноги высовывались на дорогу.
Ребенок с восхищением рассматривал лошадь. Помню, я и сама удивилась, когда меня подвели к ждущим братьям и повозке. Брат Ричард уже сидел на одной из красивейших лошадей, каких мне только доводилось видеть: поджарой, в серых яблоках, с лоснящейся шерстью и блестящими умными глазами. Он дал понять, что эта кобыла принадлежит лично ему и что он не собирается впрягать ее в повозку, которую тащат далеко не столь породистые жеребцы. Забросив набок свой черный доминиканский капюшон, брат Ричард еще до моего появления запрыгнул в седло и теперь держал в руках поводья, готовый отправиться в Дартфорд. Брат Эдмунд и я, видимо, должны были ехать следом в повозке, на облучке которой расположился бочкообразный служитель Тауэра.
Мальчик с чувством расхваливал свой товар:
— Это самые лучшие яблоки в Кенте, брат! Сладкие, спелые! Я продам тебе целую корзинку всего за три фартинга.
— Прочь с дороги! — крикнул брат Ричард, не поддавшись на уговоры.
Худые плечи мальчика обвисли, он поплелся назад и снова уселся под деревом. Разумеется, нам сейчас было не до покупки фруктов, но мне показалось, что мой спутник обошелся с ребенком чрезмерно грубо. Я мельком кинула взгляд на брата Эдмунда, который не раскрыл рта с того момента, когда мы покинули Лондон.
Он кивнул, словно прочел мои мысли, и негромко пояснил:
— Брат Ричард очень тяжело переживает уничтожение нашего братства.
— Но ему есть куда пойти, — заметила я.
— Да, и мы оба благодарны епископу Гардинеру, который устроил наш перевод в Дартфордский монастырь. — Он помолчал, взвешивая следующие слова. — Но видите ли, сестра Джоанна, брат Ричард надеялся со временем стать в Кембридже настоятелем. Он поступил туда еще ребенком, принес обет, как только это позволил возраст, и всегда был очень благочестив. Он истинный теолог, у него есть труды, которые читают на континенте.
Я с сомнением посмотрела на брата Ричарда, ибо по собственному опыту знала: острый язык не всегда означает острый ум.
К тому же меня смущал еще и его дорожный сундук.
В задке повозки стояло два сундука. Один маленький и видавший виды — в нем лежали всякие аптекарские припасы брата Эдмунда. Другой сундук был большой, темно-бордового цвета с золочеными замком и уголками. Принадлежал он брату Ричарду, но я и представить себе не могла, что там внутри. Устав Доминиканского ордена подразумевал целомудрие, скромность, смирение и бедность. Может быть, в Кембридже доминиканцы подчинялись иным правилам?
— А вы, брат Эдмунд, тоже тяжело это переживаете? — спросила я.
— Я служу Господу, куда бы ни попал и где бы ни оказался, — просто ответил он. — К тому же мой перевод в Дартфорд означает, что я снова буду под одной крышей со своей младшей сестрой Винифред.
Вот почему его внешность показалась мне знакомой. У него были такие же необычные карие глаза и пепельно-светлые волосы, что и у моей подружки-послушницы Винифред.
— Она будет очень рада вас видеть, — сказала я. — Винифред как-то говорила мне, что у нее есть монашествующий брат, по которому она скучает.
— Я тоже скучаю по ней, — кивнул он. — Честно говоря, я надеялся, что в один прекрасный день смогу достигнуть перед Господом многого, и Винифред будет гордиться мной. А не увидит меня в роли жалкого просителя, приползшего в ее монастырь.
Слова его прозвучали с горечью. Но лицо брата Эдмунда оставалось спокойным. И глаза его смотрели на мир совершенно невозмутимо. На меня произвело впечатление — хотя и показалось одновременно довольно странным — то, как брат умеет контролировать свои чувства.
— В любом случае, — продолжил он, — если уж возникла нужда отправить нас в монастырь, то Дартфорд — далеко не худший вариант. Не сомневаюсь, что организаторские таланты брата Ричарда позволят приумножить богатства вашего монастыря.
— О каких богатствах вы говорите?
— Дартфорд — седьмой по богатству монастырь во всей Англии. Вы разве этого не знали?
Я отрицательно покачала головой:
— Первый раз слышу.
— Брат Ричард говорит, что это объясняется изначальной привилегией, дарованной Дартфорду Эдуардом Третьим. Монастырь освобожден от всех налогов и к тому же получает дотацию в сотню фунтов ежегодно. Между прочим, Дартфорд входит в число крупнейших землевладельцев в Кенте. А ведь это не только угодья, которые сдаются в аренду фермерам, но еще и доходы с мельниц, частных заведений, домов, даже карьеров. У вас, между прочим, есть собственность и в Лондоне. Брат Ричард сказал, что не знает ни одного другого монастыря, о финансовой безопасности которого король позаботился бы с таким тщанием.
— Нам очень повезло, — пробормотала я.
За поворотом мелькнула река Дарент. Наша повозка тряслась по дороге все дальше, и вскоре я увидела большое сооружение — Лоуфилд-Алмхаус — приют для бедных, опекаемый нашей настоятельницей. Она приезжала сюда не реже раза в неделю. Мы были уже на окраине городка Дартфорд.
Хотя к вечеру и похолодало, ладони у меня были горячими и влажными. Все происходило так стремительно. Еще несколько минут — и я увижу настоятельницу Элизабет и сестер. Что мне сказать им? Что, интересно, сообщил им епископ Гардинер в опередившем меня письме?
Когда наша настоятельница Элизабет сердилась или огорчалась, она не смотрела на того, кто вызвал у нее эти чувства, словно сам вид этого человека доставлял ей боль. С другой стороны, настоятельница никогда не сердилась долго. Сколько времени она будет отводить взгляд, прежде чем посмотрит на меня своими мудрыми, добрыми глазами? Я так нуждалась в ее прощении, хотя и не заслужила его.
Думала я и о сестрах — о начальнице послушниц, любившей посплетничать сестре Агате; о сестре Елене, которая руководила ткачихами. Мне, естественно, были ближе молодые послушницы. Сестра Винифред, чей брат сидел сейчас рядом со мной, была добрейшим из всех существ, каких я только встречала в жизни, такой же самоотверженной, как и моя покойная кузина Маргарет. У сестры Кристины — она была старше нас с Винифред — случались приступы беспокойства. И по этой причине я чувствовала себя еще ближе к ней; между нами существовало взаимопонимание, которое даже не требовалось облекать в слова. Кристина тоже происходила из знатной старинной семьи. Ее отец, лорд Честер, был богатым кентским землевладельцем, он в течение многих лет сопровождал короля на охоте и снискал его благоволение. А мать Кристины происходила из рода Невиллов, семейства не менее уважаемого, чем Стаффорды.
Брат Ричард повернулся к нам, улыбнулся и выкрикнул: