— Впереди паломники!
Вдоль обочины дороги двигались одна за другой три фигуры в длинных грубых одеяниях. Мы подъехали поближе, и я увидела, что они идут босиком.
Брат Эдмунд вопросительно посмотрел на меня.
— В Дартфорде останавливаются многие паломники, направляющиеся к святыням в Рочестере и Кентербери. — Я показала на ряд деревьев вдалеке, за которыми возвышались высокие выбеленные здания. — Они останавливаются в этих гостиницах.
Брат Ричард окликнул паломников, обратившись к самому высокому из них. Но тот ему не ответил. Второй паломник — мальчик лет двенадцати, не старше — повернулся в нашу сторону, чтобы дать объяснения.
— Извините, брат, но мой отец дал обет молчания, — вежливо сказал он высоким голосом. — Мы идем к мощам святого Уильяма Рочестерского. Там он заговорит — будет молить прощения за грехи.
Брат Ричард наклонил голову:
— За какие грехи?
— В прошлом году наша мать умерла от чумы, а урожай был такой бедный, что мы можем потерять ферму. Мой отец думает, что он сильно грешил и этим вызвал гнев Господа.
— Желаю вам найти прощение, которого вы ищете, — сказал брат Ричард. Он повернул голову к брату Эдмунду и возбужденно заметил: — Ты слышал? Они верят в святыни. Христос еще живет среди людей!
Брат Эдмунд кивнул. Его большие карие глаза, такие спокойные, но в то же время непроницаемые, походили на драгоценные камни.
Эти двое вызывали у меня недоумение. Я не могла понять, почему епископ Гардинер решил помочь именно им. Случайно или нет он отправил в Дартфорд эту парочку? Мы и в самом деле были единственным женским доминиканским монастырем в Англии, а в мужских монастырях, скорее всего, просто не осталось мест. Доминиканцы могли отправлять службу только вместе с товарищами по ордену. Епископ Гардинер предупредил, что я не должна говорить с братьями о короне Этельстана, да я и сама не имела намерения делать это. Однако уверенности, что эти двое не знают — или хотя бы не подозревают — о моей непростой задаче, у меня не было.
Честно говоря, мне казалось, что выполнить возложенную на меня миссию невозможно. Епископ упомянул в своих наставлениях, что мне понадобится немалая изворотливость. А я никогда не умела ловчить, выкручиваться и скрывать свои чувства: они моментально отражались на моем лице. Даже ребенком я не умела лгать. Помню, как-то давно я прочла историю о некоей женщине, шпионившей в Риме во времена правления Борджиа. Не сумев прочесть зашифрованное письмо, которое она украла у одного зловредного кардинала, бедняжка уже собиралась с горя выпить яд. Но ее вовремя спас муж, бежавший из тюрьмы. Все мои знания о шпионском ремесле ограничивались этой глупой книгой. Но в действительности лазутчики существовали, и мне это было прекрасно известно. Лорд — хранитель печати Томас Кромвель прославился тем, что создал целую шпионскую сеть. Ходили слухи, якобы он грабит монастыри ради золота, которым оплачивает услуги своих многочисленных агентов. Все они — от последнего слуги до иностранных послов — тайно работали на него. А теперь и я сама точно так же сделалась шпионкой епископа Гардинера. Я опустила голову, но тут же решительно напомнила себе: «Я делаю это не ради денег, а ради спасения отца».
Повозка поехала медленнее. Впереди был центр города: гостиницы, высокая приходская церковь, многолюдный рынок, десятки лавок и мастерских: заведения булочников, кожевников, мясников, портных. Но нам не нужно было в ту сторону. Монастырь лежал к северу от городка. Узкая дорога, так хорошо мне знакомая, начиналась между двумя стройными вязами.
Когда возница натянул поводья, собираясь повернуть повозку, я услышала звон колоколов. Такой слабый, что поначалу едва обратила на него внимание. Но он все продолжался и продолжался. Я никогда не слышала, чтобы колокола звонили так долго. Наша повозка уже ехала по монастырской дороге, а они по-прежнему всё звонили и звонили. Брат Ричард тоже обратил на это внимание и поднял руку. Мы остановились… прислушались. Минуту спустя раздался звук новых колоколов, они звучали уже громче, накладываясь на звук первых. Словно приказ звонить был отдан где-то далеко, а, услышав звон, его подхватывали и подхватывали другие церкви, расположенные все ближе и ближе к Дартфорду.
— Колокола извещают, что у королевы родился мальчик! — воскликнул Ричард.
Мы все, включая возницу, перекрестились.
— Это знак Господень: Он благословляет этот брак, вы понимаете? — возликовал брат Ричард. — Теперь королева наверняка сможет помочь нам.
Он пришпорил кобылу и поспешил по дороге в монастырь. Я посмотрела на брата Эдмунда, ожидая его объяснений. Он кинул взгляд на возницу, потом вполголоса сказал мне:
— Королева Джейн чтит старые традиции, она поддерживает монастыри. Но когда в конце прошлого года она попыталась вмешаться и попросила пощадить нас, король приказал ей молчать. Теперь, когда она родила наследника, есть шанс, что супруг прислушается к ее советам.
Я кивнула, хотя это и казалось мне маловероятным. Вряд ли король станет слушать жену. Я помолилась про себя за леди Марию, дочь Екатерины Арагонской. Она была на пять лет моложе меня, мать ее умерла, а отец объявил незаконнорожденной. А теперь, с появлением принца, бедняжке придется совсем худо. Король не считает ни Марию, ни Елизавету — дочь от Анны Болейн — законными наследницами. А вот в Испании женщины могли царствовать по праву. Взять хотя бы мать Екатерины Арагонской, Изабеллу Кастильскую. И подобных примеров там немало. На нашем же острове женщины, к сожалению, значили очень мало.
Повозка снова тронулась по дороге к монастырю. Солнце только что зашло за горизонт. Сумерки сгустились, фиолетовая мгла окутала открытые поля слева от нас. Я выгибала шею, торопясь поскорее увидеть монастырь, но этому мешала роща.
Брат Ричард, скакавший впереди, узрел Дартфорд. Я увидела, как он замер в седле. Да, даже на него это зрелище должно было произвести впечатление.
Повозка выехала на открытое пространство, и я увидела свой любимый дом, поднимающийся над окружающими его высокими стенами.
Первое, что всегда неизменно поражало меня, — это размеры монастыря, его высокий прямоугольный фасад. Монастырские стены не производили угрожающего или мрачного впечатления. Сложенные из кентского базальта, они отливали желтовато-серым цветом. Но больше всего меня трогала симметрия архитектуры, ее уверенное изящество. На вершине стены были высечены четыре больших доминиканских герба. Света сейчас, чтобы разглядеть их, не хватало, но я помнила, как они выглядят. Черно-белые щиты символизировали радость и покаяние. На этих щитах расцветали лилии, символ нашей веры.
За передней стеной из центра здания поднималась крестообразная церковь; последние слабые лучи уходящего дня отражались от треугольных витражей. За церковью стояли здания меньшего размера: дом для братьев, конюшни и пивоварня. Какая удивительная гармония: монастырь навсегда останется для меня самым прекрасным местом на земле.
— Сестра Джоанна? — раздался голос.
— Да? В чем дело? — выдохнула я, смахивая со щеки слезу.
Брат Ричард показывал на холм вдалеке слева от нас.
— Это там начинаются земли лорда Честера? — спросил он. — Я знаком с его младшим братом, епископом Дуврским.
Я кивнула, все еще не в силах взять себя в руки. Брат Эдмунд разглядывал меня с обычным своим выражением безразличного спокойствия. Я в раздражении отвернулась.
Мы подъехали к большой сторожке перед въездом в монастырь — в ней было темно и пусто. Возница повернулся к нам, не зная, что ему делать.
— Нас должны встречать, — сказал брат Ричард.
— В монастыре есть привратник, — ответила я ему. Голос мой, к счастью, теперь звучал нормально. — Иногда он сидит в сторожке, но с наступлением темноты чаще всего находится в передней части монастырского здания.
— И для нас не выставили осветительных факелов? — сердито спросил брат Ричард, будто я была в этом виновата.
— Ничего, известить привратника о нашем прибытии будет нетрудно, — примирительно произнес брат Эдмунд.
Мы спрыгнули на землю. Громко вздохнув, брат Ричард спешился и передал поводья вознице.
Большинство людей, увидев вход в Дартфордский монастырь, замирали в изумлении. Даже на моих спутников он, казалось, произвел впечатление.
Входная арка представляла собой высокое стрельчатое сооружение. С каждой стороны на вас смотрели статуи короля — основателя монастыря Эдуарда III. На вершине арки был высечен барельеф, изображающий вознесение Девы Марии.
Брат Ричард постучал в плотную деревянную дверь. Немного подождал и постучал еще раз. Никто не ответил.
— Ничего не понимаю, — пожал он плечами.
Наконец дверь со скрипом открылась. К моему облегчению, наружу шаркающей походкой вышел Джейкоб, наш пожилой привратник. Он нахмурился при виде братьев. А когда посмотрел на меня, то я поняла, что он потрясен до глубины души.
— Сестра Джоанна, неужели это вы? — дрожащим голосом проговорил он.
— Да, Джейкоб, — ответила я.
— Разве настоятельница не известила вас о нашем прибытии? — спросил Ричард.
Джейкоб отрицательно покачал головой.
— А курьер из Лондона к вам сегодня приезжал? — поинтересовался своим мягким голосом брат Эдмунд.
— Да, брат, курьер приезжал.
— И что сказала настоятельница, прочитав послание?
Джейкоб посмотрел на брата Ричарда расширившимися глазами. Он открыл было рот, но тут же вновь закрыл его. Я никогда не видела нашего привратника таким растерянным.
— Джейкоб, да что случилось?
Но и мне он не ответил.
— Отведите нас к настоятельнице, — велел брат Ричард.
Джейкоб отпрянул от него:
— Н-нет.
— Немедленно отведите нас к настоятельнице! — прокричал брат.
Еще раз беспомощно хлопнув ртом, Джейкоб повернулся и пропустил нас в монастырь.
В холле сияла статуя белого мрамора, изображавшая Деву Марию на троне. Я думала, что Джейкоб свернет налево и поведет нас в локуториум — помещение, где монахини могли встречаться с посетителями, а сам отправится за настоятельницей Элизабет. Да, гости были братьями-доминиканцами, но монастырские правила не позволяли никаким мужчинам входить туда, где служили сестры, если только настоятельница не давала на это особого разрешения.
Но, к моему ужасу, Джейкоб повернул в сторону от локуториума и других комнат, куда позволялось входить посторонним, — к ним относились кабинет настоятельницы, а также жилые комнаты для постояльцев и путников, останавливающихся в Дартфорде, чтобы переночевать, — и направился прямо в сердце монастыря.
Он вытащил ключи у дверей, ведущих в клуатр, зал капитула, церковь, трапезную, кухни и спальни.
— Джейкоб, что вы делаете? — спросила я.
Он молча открыл дверь.
— Пока я видел здесь лишь сплошное нарушение правил: сначала правила гостеприимства, теперь самого строгого — правила затвора, — раздраженно проговорил брат Ричард. — Боюсь, те, кто хвалил монастырь, ошибались.
Я скосила глаза на брата Эдмунда, надеясь, что тот успокоит своего возмущенного товарища. Но он молчал, погруженный в собственные мысли.
Джейкоб смотрел только на меня.
— Идите в церковь, — прошептал он, держа дверь.
Мы втроем перешагнули через порог, и Джейкоб запер за нами дверь.
Наступило время комплетория, священной доминиканской службы, — совершенно неподходящий момент для возвращения, да еще в сопровождении двух братьев. Но я не знала, что еще можно сделать в такой ситуации, — Джейкоб явно выжил из ума. Он всегда был так предан настоятельнице. Я не могла представить себе, что с ним случилось.
— Ступайте за мной, — сказала я.
Мы направились в сторону клуатра — открытого дворика и сада в центре монастыря. По каждую сторону клуатра находились галереи с колоннами. Мы быстро добрались до дальнего коридора, ведущего в церковь. Моя радость от возвращения в Дартфорд была омрачена недоумением. Я не слышала ничего — ни пения, ни чтения молитв, ни антифонов. Как странно, комплеторий — это ведь не собрание немых.
Едва ступив на землю монастыря, я почувствовала: здесь что-то случилось. Теперь меня охватил страх.
Мы подошли к арочному входу в изящную Дартфордскую церковь. Поклонились, потом окунули пальцы в чашу со святой водой и осенили себя крестным знамением. Но я почти ничего не видела. Густая волна благовоний нахлынула на меня, заполнила нос, горло, глаза. Я никогда не вдыхала столько благовоний. Помимо лаванды явственно ощущался еще и запах розмарина. По апсиде мерцали свечи, отвоевывая пятна света у густого благоухающего облака. Голова у меня слегка закружилась.
И все же сестры Дартфорда в полном составе были здесь. Две дюжины женщин стояли на своих местах. И теперь, находясь среди них, я поняла, что они вовсе не хранили безмолвие. Они плакали.
Я пригляделась. В полукруге стояли длинные мостки, накрытые черной материей.
Облако благовоний рассеялось, и я увидела бледное лицо той, что лежала на мостках. Потом поняла, что материя — это длинное траурное покрывало.
Я сделала шаг к мосткам, еще один. Я узнала этот профиль, эти морщинистые щеки. На мостках лежала наша настоятельница Элизабет Кросснер.
17
Первой меня увидела сестра Джоан Вейн. Она оставила свое место и быстрым шагом пошла по центральному проходу.
— Почему вы здесь? — спросила она строгим голосом. — Вы должны быть в локуториуме. И еще привели сюда этих братьев. — Она нахмурилась, посмотрев на брата Эдмунда и брата Ричарда.
Я была настолько потрясена при виде мертвой настоятельницы, что ничего не ответила сестре Джоан. Никак не могла поверить случившемуся. Я всю дорогу обдумывала, что скажу настоятельнице Элизабет, представляла, что она ответит мне своим тихим вкрадчивым голосом.
Сестра Джоан схватила меня за руку и подтолкнула к братьям, которые ждали у входа в часовню. Меня не удивило, что она командует в монастыре: эта женщина всегда была строгим циркатором и неуклонно следила за соблюдением устава.
Брат Ричард спросил у нее:
— Это ваша настоятельница?
— Да, — кивнула сестра Джоан. — Господь призвал ее к Себе.
Братья перекрестились.
— Когда? — поинтересовался брат Эдмунд.
— Сегодня утром, — ответила она. — Я знала о вашем прибытии, но не думала, что вы появитесь так скоро после курьера из Лондона. У меня не было возможности предупредить сестер. Я хотела, чтобы у них было время проститься с настоятельницей Элизабет, прежде чем ее похоронят.
При упоминании о похоронах с моих губ сорвался глухой стон, из глаз хлынули слезы и ручьями побежали по щекам. Сестра Джоан не обращала на меня внимания.
— Хорошо, что я приехал, — заявил брат Ричард. — Потому что дел теперь предстоит много. Мне прекрасно известна процедура выборов новой настоятельницы. Следует немедленно написать и разослать письма.
Сестра Джоан вскинула острый подбородок. Она и без того была высокого роста, а теперь стала казаться еще выше.
— В этом нет необходимости.
— Нет необходимости? — изумился брат Ричард. — Но почему?
— Я — новая настоятельница Дартфорда, — с гордостью объявила она.
Брат Ричард посмотрел на нее как на сумасшедшую.
— А можно узнать, чьей властью? — спросил он наконец.
Тут за спиной у нас произошло какое-то движение. В нескольких футах сзади остановились три монахини и уставились на нас. Это были мои товарки-послушницы сестра Винифред и сестра Кристина, а между ними возвышалась мощная фигура сестры Агаты, начальницы послушниц. За ними столпились другие монахини, пытающиеся разглядеть нас.
— Эдмунд, неужели это ты? — дрожащим голосом, недоуменно моргая, проговорила сестра Винифред.
Брат Эдмунд шагнул к ней, на его лице загорелась добрая улыбка. Они были очень похожи.
— Да, дорогая сестренка, — сказал он.
Сестра Винифред неуверенно перевела взгляд с него на меня.
— И сестра Джоанна здесь? — выдохнула она. — А нам говорили, что она в Тауэре.
— Хватит болтать! — оборвала ее сестра Джоан. — Мы поговорим, когда выйдем из церкви. Сестра Агата, идемте с нами. — Она возвысила голос, чтобы ее слышали все монахини. — Прошу вас, сестры, все должны оставаться здесь. Вы, каждая в свою очередь, будете нести ночное бдение у тела. Утром усопшую обмоют и запеленают в саван. — Эти слова вызвали новый взрыв рыданий. Сестра Джоан, возвысив голос еще сильнее, прокричала: — Я скоро вернусь! А пока вы должны отдать дань уважения нашей возлюбленной настоятельнице! — Она смерила меня уничижительным взглядом и добавила: — Пусть даже она и не у всех пользовалась уважением.
Я увидела, что сестра Винифред, донельзя расстроенная и взволнованная, повернулась к своей подруге-послушнице. Сестра Кристина обняла ее и через плечо Винифред, которая была ниже ростом, бросила на меня сердитый, подозрительный взгляд.
Отирая слезы со щек, я последовала из часовни за сестрой Джоан и сестрой Агатой, братья замыкали шествие.
Через несколько мгновений мы оказались в зале капитула рядом с церковью. Сестра Агата, нервничая, зажгла свечи.
Первым заговорил брат Ричард.
— Мне необходимо знать, чьей властью вы заняли должность настоятельницы, — настойчиво повторил он. — Уж не епископа ли Рочестерского?
— Могу я узнать ваше имя? — прищурилась она.
— Брат Ричард.
— Так вот, брат Ричард, прежде всего позвольте заметить, что я вам никоим образом неподотчетна, — ровным голосом сказала она. — Но с другой стороны, не хочу ничего скрывать, поскольку все было совершено строго по уставу. Сегодня меня избрали на эту должность члены монастыря, и сделали они это, следуя определенной рекомендации. Но поступила она не от епископа Рочестерского, хотя мы, вероятно, подпадаем под его юрисдикцию. Вам, наверное, известно, что не обращались мы и к вашему патрону — епископу Винчестерскому. Мои полномочия проистекают непосредственно от второго человека в этом королевстве, от лорда — хранителя печати и вице-регента по духовным делам Томаса Кромвеля.
Брат Ричард отпрянул от нее, словно ему явился сам Сатана. Охрипшим голосом он, запинаясь, проговорил:
— Но… но… Кромвель хочет уничтожить монастыри.
На лице настоятельницы Джоан вспыхнул румянец.
— Пока монастыри стоят на этой земле, а мы все молимся, брат, чтобы расформирование их было приостановлено. В любом случае мы подчиняемся Кромвелю, ибо признали в свое время под присягой Акт о супрематии.
— Откуда ему стало известно, что Дартфорду требуется новая настоятельница? — спросил брат Ричард.
— Моя предшественница, настоятельница Элизабет, все лето болела. К сентябрю стало ясно, что ей уже не выздороветь. Я лично написала Кромвелю: поставила его в известность о ситуации и заодно упомянула о степени своей подготовленности к должности настоятельницы. На прошлой неделе он прислал письмо, в котором выразил свое одобрение. Можете сами прочесть его, если хотите.
Брат Ричард и брат Эдмунд озабоченно переглянулись. Я не была уверена, прилично ли хлопотать о назначении новой настоятельницы, пока еще жива старая, и не допустила ли сестра Джоан нарушения устава. Однако подозревала, что братья, скорее, встревожены непосредственным участием в этой истории Кромвеля.