20
Я последовала за братом Эдмундом. Мы оба поклонились настоятельнице и сели за большой дубовый стол, занимавший немалую часть ее кабинета. Я украдкой оглядела комнату, в которой ни разу не была после смерти настоятельницы Элизабет. Здесь не было ни книжных шкафов, ни сундуков — никакой другой мебели, кроме стола и нескольких стульев. Корону Этельстана спрятать тут негде. Во всяком случае, целиком.
— Я позвала вас обоих вот для чего, — сказала настоятельница. — В наш монастырь скоро прибудут гости.
Брат Ричард издал какой-то странный звук, словно ему невыносимо было слышать это, а затем поднялся и подошел к окну, выходящему на холмистые луга. Губы настоятельницы искривились, но она продолжила:
— Через девять дней в монастырь приезжает наш сосед лорд Честер.
— Отец сестры Кристины? — спросил брат Эдмунд.
— Верно.
Я услышала из-под стола слабое щелк-щелк-щелк. Я знала, что это такое. Настоятельница носила на запястье изящную цепочку, к которой был прикреплен шарик с экзотическими пряностями, издающими приятный запах. Сестра Агата говорила, что эти пряности специально привозят с Востока. Нервничая, настоятельница нередко постукивала шариком по цепочке.
— Лорд Честер хочет приехать в Дартфорд в День всех усопших верных. В этот вечер мы проведем, как обычно, специальную мессу, дабы почтить память умерших. На нее, конечно, не допустят посторонних. Но перед этим… — Настоятельница подняла подбородок. — Перед мессой у нас состоится поминальный пир, на который приглашены лорд Честер с женой.
Я не верила своим ушам. Пир в монастыре?! И рискнула уточнить:
— А какого рода это будет пир?
— Самый обычный, — отрезала она. — Еда, питье, музыка — все как полагается.
Мы с братом Эдмундом оба погрузились в молчание. Он был потрясен не меньше моего. Только слышно было, как щелкает шарик с благовониями.
Наконец мой спутник сказал:
— Позвольте узнать: а по какой причине мы даем этот пир?
— Ха! — Брат Ричард отвернулся от окна. — По очень простой: лорду Честеру так захотелось — вот и вся причина. А мы должны пытаться по мере сил быть в фаворе у придворного, который сам в фаворе у короля.
— Брат Ричард, — укоризненно произнесла настоятельница, — еще одно такое высказывание — и вы будете незамедлительно изгнаны из Дартфордского монастыря. Епископу Гардинеру придется подыскать для вас другое место.
Щеки ее алели, она в гневе уставилась на брата Ричарда. Тот несколько мгновений смотрел ей в глаза, а потом, подчиняясь, опустил взгляд.
— Поскольку лорд Честер — отец одной из наших сестер, его желание посетить Дартфорд вполне естественно, — продолжила настоятельница Джоан уже гораздо спокойнее. — Я полагаю, что и день посещения он тоже выбрал не случайно. Ровно год назад умер другой его ребенок — младший сын.
Я вспомнила, что в ноябре прошлого года сестра Кристина действительно получила специальное разрешение оставить монастырь на время похорон. Вернулась она тогда, погруженная в печаль, и ей потребовалось несколько недель, чтобы стать прежней — волевой и сильной.
— Чем можем быть полезны мы с сестрой Джоанной? — спросил брат Эдмунд.
— Вы должны будете исполнять музыку на поминальном пире. Мне известно, что вы играете на лютне, брат Эдмунд. А сестра Джоанна искусно владеет виуэлой — испанской гитарой.
Я была поражена тем, что настоятельнице известно о моей любви к музыке. В монастыре я играла на виуэле всего несколько раз. Я дорожила этим инструментом — мать выписала его из Испании, когда мне было двенадцать лет, и сама научила меня играть. Я взяла виуэлу с собой в монастырь, и настоятельница Элизабет поощряла мои занятия. Однако после возвращения из Тауэра я ни разу не прикасалась к виуэле. Меня тронуло, что новая настоятельница знает о моих скромных талантах.
Все тем же тихим голосом брат Эдмунд поинтересовался:
— А не будет ли для лорда Честера предпочтительнее, если он услышит игру музыкантов, знакомых с песнями, которые играют при дворе?
На это настоятельница раздраженно ответила:
— Нет, брат, для него это не будет предпочтительнее. Лорд Честер особо просил, чтобы для него играли члены монастыря.
Братья принялись обсуждать с настоятельницей наш репертуар и прочие детали. Хотя эти планы касались и меня, я не слушала, поскольку была занята совсем другим. На дальней стене в кабинете висел большой портрет. Я видела его там и раньше, когда заходила к настоятельнице Элизабет, но никогда прежде не рассматривала его так внимательно.
Резная деревянная рама была украшена переплетающимися ветками с маленькими, едва прорезавшимися листочками. Некогда яркий цвет рамы поблек, словно листья и ветки были позолочены очень давно и со временем выцвели. Но внимание мое привлек изображенный на портрете человек. Средних лет, на вид очень серьезный, даже важный. Каштановые, разделенные посредине пробором волосы ниспадают, закрывая уши. Человек на портрете был совершенно не похож ни на святого, ни на кого-либо из столь почитаемых доминиканцами знаменитых католических принцев. Он скорее напоминал одного из героев Чосера, этакого благородного рыцаря былых времен. На широкие плечи накинут темный узорчатый плащ, на груди — простой медальон. Лицо красивое, аристократическое, с тонкими чертами. Глаза взирают с холодным высокомерием. Обычно лица, выходившие из-под кисти живописцев прошлых веков, не знакомых с художественными открытиями маэстро Ганса Гольбейна, неотличимы одно от другого, но этот портрет никто не назвал бы заурядным.
Я услышала собственный голос:
— Кто изображен на этом портрете?
Настоятельница Джоан остановилась на полуслове и в удивлении повернулась.
— Кажется, это Эдуард Третий, основатель монастыря? — проговорил брат Ричард.
Настоятельница отрицательно покачала головой:
— Нет, это его старший сын, принц Уэльский. Король Эдуард распорядился повесить здесь эту картину.
— Интересно, зачем ему понадобилось вешать в Дартфорде портрет Черного принца? — удивился брат Ричард.
Черный принц. А ведь я слышала что-то о нем совсем недавно, но не здесь, не в монастыре. Растревоженная память не давала мне покоя.
Настоятельница открыла было рот, собираясь ответить брату Ричарду, но в этот момент раздался стук в дверь. Привратник сообщил ей, что из Лондона прибыл курьер.
— Хорошо, Грегори, проводи его сюда. Брат Эдмунд, вы можете остаться, но сестра Джоанна должна идти. Скоро начнется служба шестого часа.
Я поклонилась и поспешила выйти. Уже у самой церкви я вспомнила, кто говорил мне о Черном принце. Это было в Тауэре. В моих ушах снова зазвучал голос епископа Гардинера: «Вы слышали про Эдуарда Третьего? А про его сына — Черного принца? А про Ричарда Львиное Сердце? Или про принца Артура, покойного брата нынешнего короля?»
А ведь епископ Гардинер не случайно вспомнил о Черном принце, да и о других тоже: уж если он что-то говорил, то для этого наверняка имелись основания. Я попыталась как-то связать воедино все эти имена. Эдуард III основал Дартфордский монастырь. Черный принц был наследником престола, но умер раньше отца. Принц Артур, старший брат нашего короля Генриха VIII, за несколько месяцев до смерти посетил Дартфорд. А вот в чем был смысл упоминания о короле Ричарде Львиное Сердце — этого я понять не могла. Он жил задолго до Эдуарда III и несколько веков спустя после короля Этельстана. Голова у меня шла кругом. Что общего могло быть между всеми этими людьми?
В часовне уже собралось две дюжины монахинь. Я присоединилась к ним, заняв свое место рядом с другими послушницами.
Сестра Винифред наклонилась ко мне и прошептала:
— Спасибо за помощь, сестра Джоанна.
Сидевшая по другую сторону от нее сестра Кристина впервые за последнее время посмотрела на меня приветливо. Волна радости захлестнула меня. Со временем все обязательно наладится, и, возможно, былая дружба расцветет прежним цветом.
Я услышала шорох платья, ощутила аромат благовоний — в церковь быстрым шагом вошла настоятельница. Как и покойная настоятельница Элизабет, она появилась, только когда мы все расселись и приготовились к службе. Но во многом другом она исполняла свои обязанности духовной наставницы совершенно иначе. Мне было трудно привыкнуть к этому.
Когда настоятельница повернулась к нам лицом, я поняла: что-то случилось.
— Сестры, я должна поделиться с вами скорбной новостью, — сказала она своим чистым уверенным голосом. — (Я почувствовала, как заколотилось мое сердце.) — Наша добрая королева Джейн, возлюбленная супруга короля, скончалась от родильной горячки. Сейчас мы проведем поминальную службу. А в течение следующего месяца будем проводить специальные бдения в память ее величества.
Я невольно посмотрела на железные ворота, завешенные черной материей: они отделяли в церкви монахинь от братьев. Я не видела сидевших по другую сторону брата Ричмонда и брата Эдмунда, но мне очень хотелось знать, как эти двое восприняли печальную новость. Ведь они возлагали немалые надежды на женщину, чье тело лежало сейчас в королевской часовне. Королеве Джейн было двадцать восемь лет — на год больше, чем мне. Когда подошло время рожать, к ней наверняка пригласили самых лучших врачей Англии. И тем не менее она умерла после нескольких дней страданий, с помутившимся от долгих мучений сознанием.
Я слышала, будто некоторые миряне считают, что те, кто постригается в монахини, ненавидят мужчин и боятся рожать детей. Какое страшное заблуждение! Уход в монашество не имеет ничего общего со страхом и ненавистью. Наоборот. Я вспомнила знаменитые слова святой Екатерины Сиенской: «Все происходит из любви». Из любви к Господу, любви друг к другу, духовной связи с теми, кто жил раньше. И сейчас, сидя в часовне на своей скамье, я чувствовала присутствие многих поколений ревностных молодых послушниц, изучавших молитвы и песнопения. Сливаясь с ними душой в благочестивых ритуалах, я приблизилась к вечности, насколько это возможно. Дартфорд был единственным местом, где я находила душевный покой и обретала истинные ценности. И тут вдруг на меня опять нахлынула волна паники. Как Господь в Его милосердии мог допустить, чтобы нашему образу жизни был положен предел?
Подавляя свои страхи, я сложила руки и стала молиться за новопреставленную молодую королеву: пусть душа Джейн Сеймур благополучно пройдет испытания чистилища и поскорее окажется на небесах.
21
Приближался День всех усопших верных, и мы готовились к поминальному пиру в честь лорда Честера. Поскольку все стулья у нас были простые, деревянные, их требовалось укрыть материей, чтобы на них было удобно сидеть гостям. Доминиканскому ордену чужды кубки и изящные тарелки, скатерти и расшитые салфетки, однако теперь все это требовалось непременно раздобыть. Я слышала, как брат Ричард обсуждал с Грегори, каких животных нужно заколоть к праздничному столу. На кухню наняли дополнительных помощников, привели откуда-то женщину, которой приходилось стряпать для богатых. Какой же пир без мясных блюд, а ведь мы в Стаффорде практически никогда не ели мясо и очень редко — птицу.
Меня освободили от работы в гобеленной. Теперь днем мы встречались с братом Эдмундом в зале капитула, где репетировали музыкальную программу. Мы ни на минуту не оставались наедине. Под наблюдением привратника постоянно сновали туда-сюда рабочие, готовившие помещение к приезду знатного гостя. Зал капитула буквально на глазах превращался в пиршественный зал для лорда. Лично мне это было не по душе, но я прекрасно понимала, что других комнат такого размера в монастыре просто не имелось.
Разумеется, исполнять псалмы или гимны на лютне и виуэле было невозможно. Но мы с братом знали несколько светских мелодий и проиграли их вместе, устроившись в уголке; голос его лютни возвышался над глухими, мягкими звуками моей виуэлы. Иногда, ввиду отсутствия других инструментов, нам приходилось прибегать к импровизациям. И тут брат Эдмунд проявил немалую изобретательность.
— Да у вас настоящий талант, — сказала я на третий день наших занятий, пока он заменял струну на лютне. На ней было пятнадцать струн, и он все время следил, чтобы они были целыми и невредимыми.
Брат Эдмунд улыбнулся, не отрываясь от работы.
— Мне нравится чтить Господа своей музыкой. В Кембридже я славился тремя вещами: познаниями в фармацевтике, скромным умением играть на лютне и интересом к истории.
Я смотрела, как он подтягивает струну.
— Какой именно истории? Доминиканского ордена или вообще всей Англии?
— Я изучал и то и другое.
Я прикусила губу.
— Тогда позвольте спросить вас кое о чем, брат?
Он поднял на меня свои огромные карие глаза, и я в очередной раз поразилась их спокойному безразличию. Помню, как-то в солнечный день в саду Стаффордского замка я увидела длинную ящерицу, гревшуюся на солнышке. Ох, как же я испугалась, когда она уставилась на меня странным взглядом: не мигая и без всякого испуга. Взгляд брата Эдмунда производил точно такое же обескураживающее впечатление.
Мне стало не по себе, но я постаралась отогнать дурные предчувствия. Сейчас не время прислушиваться к себе, нужно действовать! Библиотека Дартфорда оставалась закрытой для меня с того самого дня, когда я обнаружила там книгу про Этельстана, а мне еще так много нужно было узнать.
— Так что же вас интересует, сестра?
— Я хотела спросить про принца Уэльского, чей портрет висит в кабинете настоятельницы. Почему его прозвали Черным принцем?
— Да, я еще тогда обратил внимание, что этот портрет вас заинтересовал, — сказал он. — Почему Черный принц? Ну… Его не всегда так называли. Вполне возможно, это было как-то связано с его доспехами — перед боем принц надевал черные доспехи.
— Он был принцем-солдатом?
— Да, он возглавлял войска своего отца-короля во время войны с Францией. В правление Эдуарда Третьего мы вели с ней длительную войну. Вам это известно?
Я кивнула.
— Черный принц — его, кстати, тоже звали Эдуард — за несколько лет занял очень много городов, выиграл немало сражений. Но, увы, он не всегда был милосердным. — По лицу брата Эдмунда пробежала тень. — И совершил один поступок, который был настолько жесток, что, возможно, именно после этого его и стали называть Черным принцем.
Я вновь вспомнила надменное лицо на портрете.
— И что же он сделал, брат?
— Это не слишком красивая история. Я бы не хотел вам ее рассказывать, сестра Джоанна.
Я посмотрела на собеседника:
— Вы думаете, что я могу выслушивать только красивые истории? Я в своей жизни уже повидала немало грязи. — Между нами упала тень лондонского Тауэра.
Он вздохнул и начал свой рассказ:
— Среди взятых принцем городов был Лимож, это на юге Франции. Однако вскоре после ухода англичан французы сумели отвоевать этот город обратно. Эдуард был вне себя от бешенства. Он осадил Лимож, а когда тот наконец сдался, не пощадил ни одного жителя. Говорят, что он предал смерти три тысячи человек. Побежденные молили о пощаде, но он никого не оставил в живых, даже грудных детей.
Я отвернулась и погладила виуэлу, стараясь скрыть подступившую к горлу дурноту.
— То были другие времена, — сказал брат Эдмунд. — В большинстве хроник о принце Эдуарде говорится как о выдающемся человеке. Сила тогда очень ценилась. Между прочим, это он учредил орден Подвязки.
— А почему принц умер раньше своего отца? Вероятно, он скончался от ран, полученных в бою?
— Нет, не от ран. Во Франции, незадолго до той осады, он заболел. Говорят, что его на носилках поднесли к стенам Лиможа. Эдуард повторно захватил город и вернулся в Англию. Умирал он долго и мучительно, на протяжении нескольких лет. Его отец собрал всех лучших врачей христианского мира. Как только они его не лечили! Я читал записки лекарей: меня всегда интересовали медицинские загадки. Случай совершенно необъяснимый: принц Уэльский находился в расцвете лет, однако угасал с каждым днем. И никто не мог точно определить, от какого же именно недуга он страдает. Это точно была не чума, и не легочная гниль, и не оспа. Какое-то время считалось, что у принца водянка, но потом врачи дружно решили, что это не так. Я помню один отрывок… — Брат Эдмунд сложил губы трубочкой, вспоминая. — Некий итальянский врач писал: «Впечатление такое, словно силы медленно покидают его бренную оболочку, и никто не может воспрепятствовать этому».
Дрожь прошла у меня по спине.
Брат Эдмунд улыбнулся:
— Вы побледнели, сестра Джоанна. Давайте попробуем еще одну песню.
Я взяла виуэлу, и мы продолжили репетировать. Мы выучили уже две песни из запланированного репертуара, когда в зале появились сестра Кристина и сестра Винифред.
— А вот и наши помощницы, — приветствовал их брат Эдмунд. И, видя наше недоумение, пояснил: — Я думаю, будет лучше, если к нам присоединятся еще два музыканта. Никого из старших сестер я просить не осмеливаюсь, — боюсь, что они сочтут сие оскорблением их достоинства, — но вы обе вполне могли бы помочь нам. Брат Ричард специально раздобыл две цитры. Играть на них совсем просто.
Сестра Кристина отчаянно замотала головой, даже недослушав его:
— Нет, брат Эдмунд, только не это!
— Я научу вас самой простой мелодии. Вот увидите, у вас непременно получится, — ободряющим голосом сказал он.
— Я умею играть, — отрезала сестра Кристина, наморщив лоб. — Но ни за что не стану играть для отца. Пожалуйста, не просите меня об этом. — Она развернулась и выбежала из зала.
— Очень жаль, — вздохнул брат Эдмунд. — Я и не знал, что сестра Кристина так не любит своего отца.
— Не любит отца? — Его слова ужаснули меня. — Это неправда!
Он поклонился:
— Вероятно, я ошибся. Простите мне мои слова, сестра Джоанна. Ну что, продолжим репетицию? Позволь я тебе покажу, сестренка. Помнишь, в детстве мама научила нас обоих играть несколько песен? Я уверен, ты быстро освоишь инструмент.
Сестра Винифред села.
— Прежде чем начать, я хочу спросить тебя кое о чем, брат. Можно?
— Конечно, спрашивай. — Он улыбнулся. — Похоже, сегодня день вопросов.
Сестра Винифред подалась вперед — такого серьезного взгляда я у нее еще не видела.
— Что происходит, когда по распоряжению уполномоченных короля монастырь закрывают?
Брат Эдмунд на некоторое время погрузился в молчание.
— Не думаю, что это подходящая тема для разговора, — произнес он наконец.
— Можно узнать почему?
Он наклонился и взял ее руки в свои:
— Не хочу тебя лишний раз расстраивать, сестренка: ты и так нездорова.
— Но я не ребенок, — ровным голосом сказала она. — Я послушница, принесшая обет в Дартфорде. И я должна знать, что готовит нам будущее.
Брат Эдмунд вздохнул:
— Когда монастырь закрывают по приказу короля, все его члены должны в течение месяца покинуть стены обители. При этом им выплачивают что-то вроде выходного пособия. Иногда вполне приличную сумму, иногда — совсем мало. Что дальше? Вариантов не так уж много. Я знаю братьев, которые покинули Англию, чтобы жить в правоверных странах: они бродят в чужих краях из монастыря в монастырь, ищут пристанище. Те, кто остается здесь, могут принять священнический сан, если готовы согласиться с новыми правилами. Разумеется, они могут вообще оставить религиозное поприще и поискать себе какое-то другое занятие… может быть, даже жениться.