— Сэр Генри Лайл!
Я подалась назад. Вот так штука: здесь объявляют фамилии гостей. Как же нам быть? Я поискала глазами брата Эдмунда, но поначалу не смогла его обнаружить среди моря смеющихся монахов и братьев.
Я проталкивалась сквозь толпу гостей, кровь стучала у меня в висках. Наконец я его нашла. Он выделялся высоким ростом и худобой и в бенедиктинском хабите напоминал монахов из Мальмсбери. Дорожную шапку брат Эдмунд сменил на большую монашескую, которую надел на свои светлые волосы, чтобы скрыть тонзуру.
— Мы не можем назваться собственными именами, — прошептала я ему. — Но и выдуманными тоже — их не будет в списке.
Брат Эдмунд посмотрел в сторону входных дверей.
— Гобелен, скорее всего, висит там, — сказал он. — Может быть, нам хватит и пяти минут. Главное — войти.
Я лихорадочно обдумывала, как поступить, однако в голову мне ничего не приходило. Мы отошли в сторону, тогда как другие гости, напротив, продвигались вперед к слуге у входа. Скоро наши фигуры станут вызывать подозрение — почему это мы не входим в зал.
Мимо нас быстром шагом прошла невысокая монахиня. Ее каштановые волосы, выбиваясь из-под вуали, лежали на спине. Я узнала ее.
— Госпожа Говард? — окликнула я. Кажется, выход найден.
Она оглядела нас и зааплодировала:
— Эти костюмы великолепно вам подходят.
Я улыбнулась ей как можно теплее:
— Я знакома с вашим родственником Сурреем. Я, кстати, только что виделась с его сестрой, вдовствующей герцогиней Ричмонд. Но, понимаете, я хочу сделать ему сюрприз. Я бы предпочла, чтобы нас с моим спутником не объявляли. Это можно как-нибудь устроить?
Глаза девушки расширились.
— Все Говарды любят сюрпризы, — сказала она и задумалась на мгновение. — Идемте со мной!
Катрин Говард повела нас к узкому коридору.
— Видите двери? — спросила она. — Одна из них открывается прямо в большой зал.
— А как мы узнаем, которая именно? — спросил брат Эдмунд.
— Ищите резьбу на двери: лев на фоне плюща, — пояснила она.
— Что? — недоуменно переспросил он.
— Герб, — вставила я. — Это герб Говардов — золотой лев и плющ.
— Вы хорошо знаете нашу семью, — довольно улыбнулась Катрин. — В большинстве случаев плющ располагается впереди льва, но там спереди лев. Так я и узнаю эту дверь.
Она заговорщически подмигнула нам и растворилась в толпе.
Дверь мы нашли довольно быстро и присоединились к гостям в большом зале. Там было не меньше шестидесяти человек, и почти все они танцевали.
Я обшаривала глазами зал. Противоположную стену украшали гобелены. На одном из них, длинном, висевшем к нам ближе всех, был изображен великолепный сад, но я видела, что выткали его не руки дартфордских монахинь.
— Вероятно, это на другом конце, — предположила я.
Однако оказаться там было не так-то просто: по всему залу кружилось, кланялось и прыгало великое множество гостей. Все танцевали, кроме двух женщин постарше и слуг, обходивших присутствующих с подносами, на которых стояли бокалы с вином.
— Нам нужно пробраться туда, — сказал брат Эдмунд.
И тут из передней части зала донесся голос, призывающий к тишине. Между двумя громадными подсвечниками были возведены подмостки, посредине которых стоял крепко сложенный молодой человек лет двадцати в епископском одеянии, но без шапочки и маски. У него было гордое, красивое лицо и коротко подстриженные золотисто-рыжие волосы.
— Это и есть граф Суррей? — спросил брат Эдмунд.
— Да, — рассеянно кивнула я, погружаясь в воспоминания. — До чего же он похож на своего деда и моего дядюшку герцога Бекингема. Ну просто точная копия.
Между прочим, мой дядюшка тоже любил переезжать из одного своего дома в другой и организовывать пышные приемы. В этом была какая-то внутренняя справедливость: герцог Норфолк презирал жену и ее семью, но оба его любимых чада внешне были истинными Стаффордами.
— Благородные господа, прежде чем начнется представление, мы станцуем аллеманду! — прокричал молодой граф.
Толпа одобрительно зашумела. Музыканты подняли инструменты.
Все бросились выбирать партнеров и место для танца. Все, кроме меня и брата Эдмунда.
— Танец — один из способов пересечь зал, — заметила я.
— Отличная идея, но есть одна проблема, — сказал он. — Я не танцую.
— Я знаю, брат, что это неподобающе, но разве обстоятельства нас к тому не вынуждают?
Он прикусил губу.
— Дело не в этом. Я бы охотно станцевал, если бы мог, сестра. Но я не умею.
Я была удивлена, ибо считала, что уроки танцев — обязательная составляющая воспитания каждого ребенка из приличной семьи.
— Меня предназначали для монастыря с восьмилетнего возраста, — извиняющимся тоном пояснил он.
Граф Суррей снова хлопнул в ладоши, оглядел зал:
— Отлично, выстраиваемся рядами. — Сердце у меня упало, когда его блуждающий взгляд остановился на мне и брате Эдмунде.
— Друзья, я собрал здесь самых лучших — если не считать тех, что играют при дворе самого короля, — музыкантов, — улыбаясь, обратился он к нам. — Почему вы стоите в сторонке и не танцуете?
Я взяла за руку брата Эдмунда, радуясь, что у меня на лице маска.
— Мы будем счастливы занять свое место, милорд, — громко сказала я и, шепнув своему партнеру: «Делайте то же, что и я», повела его вперед к сцене, на которой стоял Суррей.
— Вот это другое дело, моя прекрасная брюнетка, — расцвел в улыбке граф и изящно поклонился. — А теперь, прежде чем мы начнем танцевать, позвольте мне представить вам наших почетных гостей. Повод для ношения монашеских хабитов сегодня самый что ни на есть подходящий. Один из их вождей вернулся сегодня на берега Альбиона.
Дверь рядом со сценой открылась, и появились два пожилых человека.
Это были Томас Говард, герцог Норфолк, и Стефан Гардинер, епископ Винчестерский.
44
Мы с братом Эдмундом замерли на месте всего в нескольких дюймах от подмостков. Я услышала, как заскрипели три деревянные ступеньки, когда по ним поднимались сначала Норфолк, а потом Гардинер. Интересно, почему вдруг епископ Винчестерский вернулся в Англию? Неужели ему известно, что ни меня, ни брата Эдмунда в Дартфордском монастыре уже нет?
— Томас, это, конечно, очень лестно, но, боюсь, не вполне подходит для данного случая, — раздался низкий, мягкий голос Гардинера.
— Бросьте, епископ, относитесь к этому веселее! — воскликнул граф Суррей. — Моему отцу так не хватало вашего общества. Нам всем вас не хватало, и теперь мы надеемся, что вы некоторое время побудете с нами и не вернетесь во Францию слишком скоро. — Суррей повернулся к галерее, где сидели музыканты. — Играйте для моего отца-герцога и для могущественного епископа Винчестерского! — приказал он.
Музыка заиграла.
Если бы граф заказал гальярду, нас бы точно разоблачили как самозванцев. Но аллеманда — простой танец. Танцующие выполняют движения один за другим, все пары берутся за руки в центре, а потом двигаются в сторону. Через каждые три шага следует остановиться, подпрыгнуть, выставить перед собой ногу, а потом вернуться в общую цепочку. Достигнув конца зала, танцоры разворачиваются и двигаются в обратном направлении.
Поскольку брат Эдмунд понятия не имел, что нужно делать, то не остановился после трех шагов и врезался в одного из гостей — тот вздрогнул от неожиданности, охнул и сердито посмотрел на моего партнера. Я бросила взгляд на сцену: трое стоявших там мужчин разговаривали между собой и не заметили промашки брата Эдмунда.
Наученный горьким опытом, он в следующий раз не только остановился после трех шагов, но и даже подпрыгнул и выставил перед собой ногу. Брат Эдмунд быстро ухватил суть танца, поскольку был очень музыкальным.
Я разглядывала гобелены, висевшие на стене за спиной брата Эдмунда. Ему, чтобы увидеть полотно, нужно было повернуть голову, но он никак не мог это сделать во время танца.
Да, один из гобеленов явно был изготовлен у нас в монастыре: все признаки дартфордской школы налицо. Таких длинных гобеленов я еще не видела, его наверняка ткали не меньше двух лет. На полотне были изображены женские фигуры, и да — они танцевали, как и упоминала моя двоюродная племянница Мэри Говард. Но по иронии судьбы сейчас, когда вокруг меня все танцевали, выкидывали вперед ноги, пребывали в постоянном движении, я никак не могла постичь, в чем же заключается смысл сюжета. На мой взгляд, это не было похоже на античный миф. Семь молодых женщин подпрыгивали, выстроившись в цепочку. В их танце было какое-то исступление, какая-то чуть ли не злость явственно ощущалась в этих вскинутых к небесам руках.
Мы с братом Эдмундом дошли да конца зала, я протолкнула его вперед, а потом развернула лицом к той стороне зала, где висел гобелен.
— Скажите мне, что вы видите! — перекрикивая музыку, попросила я. — Лично мне это ничего не говорит!
Мы начали танцевать в обратную сторону, по направлению к сцене. Теперь брат Эдмунд уже выучил танец. Его глаза словно приклеились к гобелену. Я молилась, чтобы ему удалось постичь смысл изображенного на картине.
Я отошла от него к середине зала, когда это свершилось — он понял! Брат Эдмунд, глядя на висевший на стене гобелен, вдруг вскрикнул так громко, что его услышала соседняя с нами пара. В этот момент как раз нужно было делать третий шаг, но он замер как вкопанный, а танцор рядом с ним так высоко задрал ногу, что они с братом Эдмундом столкнулись и оба потеряли равновесие. Брат Эдмунд не свалился на пол, но монашеская шапочка упала с его головы, обнажив тонзуру.
— Это как понимать? — насмешливым тоном произнес его сосед. — Вам не кажется, сэр, что в своем маскараде вы зашли слишком далеко? — Внезапно его смех замер: шутник сообразил, что это никакой не маскарад.
Музыканты, ничего не замечая, продолжали играть. Брат Эдмунд рыскал по полу в поисках шапочки. Все головы поворачивались в его сторону, и люди на сцене тоже обратили на него внимание. Я увидела эту шелковую шапочку и нырнула за ней, схватила дрожащими пальцами, кинула брату Эдмунду. Но шапочка не долетела — упала на пол между нами.
— Тихо! — Герцог Норфолк спрыгнул с мостков.
Его сын в смятении дал музыкантам знак прекратить игру. Герцог в одну секунду оказался рядом с нами. Все смотрели в нашу сторону и перешептывались.
— Это что еще за фиглярство? — взревел герцог. — Какой настоящий монах будет танцевать в маскарадном костюме?
Брат Эдмунд снял маску и поклонился герцогу Норфолку.
— Приведите его ко мне, ваша светлость, — раздался громкий голос епископа Гардинера.
— Вы знаете его? — недоуменно спросил герцог.
— Приведите! — выкрикнул Гардинер.
Я уставилась в пол — не могла заставить себя посмотреть в сторону епископа.
Брат Эдмунд спокойно последовал за герцогом. Он делал вид, что меня тут вовсе нет, — это был единственный способ защитить меня. Я еще оставалась в маскарадном костюме — никому не известная.
Герцог подтолкнул брата Эдмунда, чтобы тот быстрее шел к сцене. Они были почти на месте, как вдруг герцог резко остановился.
Потом он развернулся и очень медленным шагом прошел к центру зала, посмотрел на шапочку, все еще лежащую на танцевальной площадке, потом поднял взгляд на меня — даму, которая стояла ближе всех к злополучной детали маскарадного костюма и наверняка только что танцевала с братом Эдмундом.
— А ну повернитесь, — прорычал он.
Я подчинилась и почувствовала, как он своей грубой солдатской рукой сорвал с меня маску.
Никогда не забуду, какое выражение появилось на лице Норфолка, когда он развернул меня лицом к себе и заглянул мне в глаза. В жизни еще не видела такого изумления.
Опять судьба бросила меня в лапы герцога. Я взглянула на сцену: донельзя смущенный брат Эдмунд, а рядом с ним епископ Гардинер — красный как рак, опущенные руки сжаты в кулаки.
Я постаралась не впасть в панику, не показать страха, давно уже поняв, что этой зловещей парочке — герцогу Норфолку и епископу Гардинеру — ни в коем случае нельзя демонстрировать слабость.
«Вот и конец, — думала я, направляясь к подмосткам. — Мы не сможем предложить никакого разумного объяснения своему появлению здесь. Возможно, уже завтра я вернусь в Тауэр». Больше всего я сокрушалась, что втянула в это брата Эдмунда. Я жалела, что не послушалась его и брата Ричарда, а настояла на том, чтобы отправиться сначала в Вардурский замок, потом в Мальмсбери, а теперь сюда. «Ты такая взбалмошная и своевольная девица!» — нередко в раздражении говорила мне мать.
Епископ Гардинер спустился по ступеням и встал рядом с братом Эдмундом.
— Куда мы их отведем? — спросил он герцога.
Прежде чем Норфолк успел ответить, у входа, в другом конце зала, возникло какое-то движение. Личный паж семейства Говардов в волнении вбежал в зал.
— Ваша светлость, она здесь!
— Кто? — прорычал Норфолк.
— Леди Мария!
Мужчины одновременно поклонились, а женщины сделали реверанс, когда в дом Норфолка в сопровождении двух фрейлин вошла старшая дочь короля.
В последний раз я видела Марию Тюдор на Рождественском празднике в Гринвиче, когда ей было три года, а мне — восемь. Теперь ей было уже больше двадцати; ростом она оказалась меньше, чем я предполагала, — едва ли выше юной Катарины Говард, но, в отличие от нее, очень худая. Принцесса была облачена в черное. На шее у нее висело распятие, усыпанное бриллиантами. Я испытала странное чувство: благоговейный страх, но одновременно и желание покровительствовать — ведь ее мать, королева Екатерина, много лет назад просила меня помочь дочери.
Несмотря на миниатюрность, Мария Тюдор двигалась с достоинством, которого не было ни у одной другой женщины в этом зале. Принцесса была слишком мрачной, чтобы назвать ее красивой, хотя ее привлекательность и бросалась в глаза. Кожа ее светилась чистейшей белизной, над пронзительными карими глазами чернели изящные дуги бровей. Принцесса внимательно осмотрела зал, всех гостей в маскарадных костюмах. Я увидела, как губы ее неодобрительно вытянулись.
Чистым низким голосом она сказала:
— Я пришла сюда, потому что слышала о прибытии в Англию епископа Гардинера, которого собираются почтить Говарды. А мне не терпелось увидеть его снова. Должна сказать, что то, как его здесь встречают, удивляет меня. Никак не думала, что сейчас подходящее время для веселья. Я погружена в скорбь по моей мачехе, доброй королеве Джейн. — Мария Тюдор перекрестилась. — А насмешки над истинно верующими не могут порадовать моего друга-епископа.
— В этом нет ни малейшей насмешки, миледи, — возразил граф Суррей.
Герцог недовольно посмотрел на него:
— Приношу свои извинения, леди Мария.
— Вы балуете своих детей, ваша светлость, — сказала она. — Вы очень снисходительный отец. — Но говорила она это не со злостью — в ее словах звучала грусть. Хотя она и примирилась с отцом после смерти матери, но было ясно, что короля Генриха никак нельзя назвать снисходительным родителем.
Вперед выступил епископ Гардинер и, к моему удивлению, опустился на колено перед Марией Тюдор.
— Прошу вас, простите то, что вы видите здесь сегодня… И примите мою сердечную благодарность за то, что пожелали увидеть меня, — лихорадочно проговорил он. — Мои глаза радуются, видя вас, леди Мария.
Он поцеловал ей руку, и я поняла, что между ними существует искренняя привязанность. Я вспомнила, что слышала в Мальмсбери: епископ Гардинер связан кровными узами — пусть его мать и была внебрачной дочерью — с королевским семейством. Интересно, известно ли об этом леди Марии?
Потом наступила очередь герцога целовать ей руку, что он сделал с почтительностью, какой прежде я у него не замечала. Да, эта юная женщина наверняка была героиней и надеждой их партии. Хотя сам король и считал старшую дочь незаконнорожденной, но ее право наследования могло быть восстановлено. Если король больше не женится, то ее очередь на трон — следующая после младенца-принца.
Гардинер скосил на меня глаза. Еще мгновение — и будет отдан приказ, после чего нас с братом Эдмундом уведут отсюда и запрут где-нибудь, чтобы разобраться с нами позднее.
Это был мой единственный шанс.
Я сделала глубокий реверанс, каких не видели при английском дворе: такие реверансы родом из замков Кастилии, где выросла моя мать. И Екатерина Арагонская.
— Dona Maria, es un honor estar en su presencia, [Дона Мария, для меня большая честь видеть вас (исп.).] — сказала я.
Она отпрянула в удивлении.
— Senorita, habla el español muy bien.
— Dona Maria, yo hablola leneua de mi madre, lady Isabella Stafford. [Сеньорита, вы прекрасно говорите по-испански. — Дона Мария, я говорю на языке своей матери, леди Изабеллы Стаффорд (исп.).]
Она вздрогнула, и на мгновение мне показалось, что сейчас леди Мария потеряет сознание. На ее белоснежной шее бешено запульсировала жилка.
— Вы — Джоанна Стаффорд? — выдохнула она. — Я так давно хотела познакомиться с вами. Мария де Салинас говорила мне, что вы ухаживали за моей бедной матерью. Я хотела вас найти, и Мария обещала мне помочь, но умерла. — Она взволнованно повернулась к герцогу Норфолку. — Есть в вашем доме какое-нибудь место, где я могла бы поговорить с этой леди без посторонних?
— Конечно, — поклонился герцог, чуть ли не скрежеща зубами. — Прошу за мной.
Я увидела, что он посмотрел на Гардинера, слегка кивнув головой в сторону брата Эдмунда. Если уж со мной не получится, то они решили отыграться хотя бы на нем.
— Леди Мария, — тут же сказала я, — позвольте представить вам моего друга, брата Эдмунда.
— Вы и в самом деле монах? Это не маскарадный костюм? — спросила принцесса, и светлая улыбка преобразила ее изящное лицо, сделав его красивым.
Брат Эдмунд с величайшим достоинством поклонился ей.
— Тогда идемте с нами, прошу вас. — Она повернулась к герцогу Норфолку и велела: — Показывайте дорогу, ваша светлость. — Ему оставалось только подчиниться.
Вскоре мы оказались наверху. Леди Мария весь этот путь проделала, держа меня под руку, словно мы уже стали ближайшими подругами. Идти рядом с королевской дочерью было громадной честью. Сердце мое отчаянно билось — я пыталась решить, сколько ей можно рассказать.
В плохо освещенной тихой комнате, выходящей на улицу, леди Мария спрашивала меня о последних неделях ее матери в замке Кимболтон. Мы стояли друг подле друга у окна, глядя, как разъезжаются гости. Судя по всему, прием на сегодня был закончен. Обещанную постановку пьесы, сочиненной лично графом Сурреем, отменили. Пока богатые молодые аристократы садились на лошадей и покидали особняк, я воссоздавала атмосферу холодного, всеми оставленного дома рядом с болотами, рассказывала леди Марии о мужественной смерти ее матери. Слезы текли по ее щекам, и она, слушая меня, сжимала в пальцах распятие. Норфолк, Гардинер и брат Эдмунд стояли молча на почтительном расстоянии. А я рассказывала, как королева дотянула до рассвета, чтобы услышать свою последнюю мессу, а потом нашла отдохновение в смерти.
Закончив свое невеселое повествование, я склонила голову. На несколько мгновений наступила тишина. Потом леди Мария сказала:
— Я знаю, вы поехали туда вместо вашей матери, леди Изабеллы Стаффорд. Но я всегда буду помнить, что вы служили моей матери-королеве в ее последние дни. Я вознаграждаю тех, кто не оставил ее. Скажите мне, с чего я могу начать возвращать свой долг благодарности.