48
Я медленно, но верно выздоравливала. С помощью брата Эдмунда — и благодаря его невероятному терпению — я однажды утром смогла пройти по лазарету. На следующий день настоятельница сказала, что меня ждут в церкви.
Я воспряла духом. Я искренне верила в то, что сказала сестре Беатрис. До того самого дня, когда всем нам придется покинуть монастырь, мне хотелось истово молиться, совершать песнопения, искать восторженного единения с милосердным, мудрым и любящим Богом.
И сейчас, несмотря на слабость, я отправилась из лазарета в Дартфордскую церковь; с одной стороны меня поддерживала сестра Винифред, а с другой — сестра Агата. В церкви я опустилась на колени и предалась молитве. Хотя я пока и не могла двигаться быстро, но в тот день, и завтра, и послезавтра посещала все службы. Исповедовавшись, я почувствовала облегчение и благодарность: на душе у меня стало не так тяжело, как прежде. Брат Эдмунд наконец-то разрешил мне покинуть лазарет, сказав, что я уже могу ночевать в общей спальне. Я была рада снова лечь на свой тюфяк, хотя сердце мое и екнуло, когда я увидела пустое место у противоположной стены, где прежде размещалась сестра Кристина.
На следующий день я подошла к настоятельнице с вопросом:
— Успеем ли мы закончить гобелен сестры Елены до закрытия монастыря?
Она долго смотрела на меня и наконец ответила:
— Да, если вы возглавите работу, сестра Джоанна.
— У меня вряд ли получится, — возразила я, заливаясь краской.
— Никто, кроме вас, этого не сумеет, — твердо сказала она. — Сестра Джоанна, вы чрезвычайно одаренная послушница. Вы много читали, знаете латынь и математику, прекрасно вышиваете и музицируете, свободно владеете французским и испанским. — Она помедлила. — Я не говорила вам этого раньше, потому что боялась сделать вам больно, но моя предшественница Элизабет как-то раз сказала мне, что вы с вашими способностями и происхождением вполне сможете со временем стать настоятельницей. Она не один раз упоминала о ваших блестящих способностях.
Я удивилась и действительно слегка опечалилась… а еще была очень тронута.
— Спасибо. Приятно узнать, что настоятельница Элизабет была обо мне высокого мнения. И еще я рада, что вы тоже доверяете мне.
Я поклонилась и отправилась на поиски сестры Винифред. Та пришла в восторг, узнав, что нам разрешено продолжить работу над гобеленом.
На следующее утро мы с ней открыли гобеленную, которая была заперта со времени смерти сестры Елены. Станок и все остальное покрылось пылью. Нам пришлось потратить немало сил на то, чтобы привести оборудование в порядок, потом я внимательно изучила все шелковые нитки в корзинке, которая так и осталась стоять на полу, когда сестра Елена внезапно заболела.
Мы с братом Эдмундом видели оба гобелена Говардов, однако это не помогло нам в поисках. Теперь было ясно, что сестра Елена ничего не слышала о спрятанной короне. А вот о туннелях под монастырем ей, вероятно, было известно, и уж совершенно точно она знала о развратном поведении лорда Честера. В мифах о Дафне и Персефоне рассказывалось о невинных девушках, которых преследовали или даже погубили мужчины. На гобелене, иллюстрирующем историю Дафны, сестра Елена зашла очень далеко: она не побоялась сообщить миру о том, что случилось в Дартфорде, изобразив шелковыми нитями лицо сестры Беатрис и поместив в углу полотна настоятельницу Элизабет, воплотив ее черты в образе родителя, пытающегося спасти дочь. После убийства лорда Честера начальница гобеленной, видимо, догадалась, что это дело рук сестры Кристины: вот чем и объяснялось то возбужденное состояние, в котором она пребывала. Разумеется, в этой связи она не могла не вспомнить свою старую работу, на которой были изображены плеяды.
Я нашла один из маленьких набросков, который она создала для своего последнего гобелена. Впоследствии он был перенесен на большой лист картона, разрезанного затем на вертикальные полосы. Но даже на небольшом рисунке был хорошо ясен общий замысел.
— Ага! — воскликнула я, обращаясь к сестре Винифред. — Теперь я все понимаю. — После чего занялась подборкой шелковых нитей по цвету.
— Вы позволите вам помочь, сестра Джоанна?
В дверях стояли сестра Агата и сестра Рейчел, а за ними, опираясь на трость, сестра Анна — самая старая из всех обитателей монастыря.
— Я была послушницей, когда этот станок привезли в Дартфорд, — сказала сестра Анна. — Кажется, я еще помню секреты ремесла.
Их просьба меня порядком смутила.
— Но не могу же я руководить старшими монахинями, я не заслужила этого.
— Займите свое место, начальница гобеленной, — громко скомандовала сестра Агата и показала на табурет сестры Елены у окна.
Пришлось подчиниться: я села и начала распределять обязанности.
В тот день мы сделали очень много, а на следующий к нам присоединились еще две монахини. Они по очереди занимали места на скамьях, чтобы до закрытия Дартфорда успеть завершить последний гобелен.
Работа была закончена во вторую неделю февраля. Мы с сестрой Винифред, осторожно неся гобелен на вытянутых руках, бок о бок направились в коридор. И тут вдруг до нас донесся радостный смех.
Мы недоуменно переглянулись.
Смеялись в саду клуатра. Завернув за угол восточного коридора, мы увидели полдюжины сестер, молодых и пожилых. Они стояли посреди сада, поднимая руки навстречу падающим снежинкам.
Такой метели я не видела уже много лет. Быстро падавшие хлопья полностью укрыли землю снегом, толстый слой его уже лежал тяжелым грузом на ветвях айвовых деревьев.
Я выскочила в сад, спеша присоединиться к сестрам. Мы кружились посреди снегопада, пробовали сугробы носками башмаков, и я даже высунула язык, чтобы узнать вкус этих огромных белых хлопьев, которые Господь посылал к нам на землю с небес.
Я зажмурилась и, вспомнив давние уроки, сделала изящный танцевальный пируэт.
— Сестра Джоанна! — внезапно услышала я чей-то взволнованный голос.
Распахнув глаза, я увидела, что сквозь метель ко мне идет человек. Это был Джеффри Сковилл: весь красный от холода, волосы и одежда в снегу.
— Сестра Джоанна, — сказал он, и лицо его озарилось улыбкой. — Я слышал, что вы выздоровели, но никак не думал, что увижу вас уже танцующей.
— Джеффри! — воскликнула я. Я была так рада видеть его.
Другие сестры нерешительно замерли: они чувствовали неловкость в присутствии этого молодого человека, хотя все в монастыре знали, что именно он спас от смерти меня и настоятельницу.
Я двинулась ему навстречу, в душе понимая, что негоже послушнице столь вольно держать себя с мужчиной. Однако в тот момент мне было не до соблюдения приличий.
— Как хорошо, что вы пришли, — сказала я. И, дурачась, швырнула в констебля пригоршню снега: та попала ему на рукав и моментально рассыпалась.
Он рассмеялся. Мне всегда нравился его искренний смех, даже когда я сердилась на Джеффри, что случалось довольно часто.
И тут из-за его спины вышел другой человек. Это был брат Эдмунд, смотревший на меня печальными глазами. Эти двое не любили друг друга, и я подумала, что подобное положение дел вряд ли когда-нибудь изменится.
Я посмотрела на Джеффри — он больше не смеялся, даже не улыбался. Они переглянулись, многозначительно и без всякой враждебности. Скорее эти двое были похожи на заговорщиков.
— Что случилось? — спросила я.
— Ваш отец в монастыре, — сказал Джеффри.
Несколько секунд я не могла осознать смысл его слов.
— Ах, Джеффри, спасибо вам! Огромное спасибо! — воскликнула я наконец. — Это вы его нашли?
— Нет, мистер Стаффорд сам приехал.
— Значит, он искал меня?
— Да, — ответил брат Эдмунд.
— Где он?
Эти двое снова переглянулись.
— В лазарете, — сказал брат Эдмунд. — Я отведу вас туда. Но сначала вы должны кое-что узнать…
Однако я, недослушав его, стремглав кинулась в лазарет. Мне пока еще нельзя было бегать, но я все равно бежала, заставляя двигаться ослабевшие ноги. На минутку остановилась и привалилась к стене, чуть не упав на нее, но затем оттолкнулась и двинулась дальше.
Я распахнула дверь и увидела отца. Он сидел на той самой кровати, на которой еще совсем недавно лежала я. При взгляде на его обожженное, обезображенное лицо сердце мое сжалось.
Сестра Рейчел как раз принесла ему еду.
— Папа! — воскликнула я.
— Джоанна, доченька. — Голос его звучал совсем слабо. Ничего: главное, что он жив.
Сестра Рейчел отошла в сторону, чтобы не мешать мне, и я заключила отца в объятия. Он сильно замерз, и даже сквозь одежду я почувствовала, как бедняга исхудал. Слезы побежали по моим щекам, а я все не выпускала его из объятий и благодарила Бога за то, что Он вернул мне отца.
— Моя девочка, — прошептал папа, гладя мои волосы. — Моя бедная маленькая девочка.
В этот момент за спиной у меня что-то со звоном стукнулось об пол. Я повернулась и увидела мальчика лет четырех с огненно-рыжими волосами, которые отливали золотом в лучах зимнего солнца. Широко улыбаясь, он схватил со стола серебряную кастрюльку и швырнул ее на пол.
— Артур, этого делать нельзя, — сказал отец. — Веди себя прилично.
— Кто этот мальчик? — спросила я.
Отец изо всей силы сжал мою руку.
— Это Артур Булмер. Сын Маргарет.
49
Через несколько минут мы остались одни. Отец просил об этом так настойчиво, что все подчинились. Сестра Винифред сказала, что отведет Артура на кухню: наверняка там найдется, чем угостить малыша. Удалился и брат Эдмунд, предварительно приготовив для моего отца горячий компресс. Джеффри наблюдал за всем этим от двери, сложив на груди руки.
— Мы поговорим с вами позднее. Пожалуйста, не уходите далеко. Хорошо, господин Сковилл? — обратился к нему отец. Даже теперь, несмотря на страшную слабость, в его голосе звучала властная нотка, свойственная всем Стаффордам.
— Конечно, сэр Ричард, — уважительно ответил Джеффри. Он кивнул мне и вышел вместе с братом Эдмундом.
— Выпей, пожалуйста, — сказала я, протягивая ему чашку с горячим бульоном.
— Давай чуть позже, Джоанна.
— Нет уж, — не уступала я. — Пей прямо сейчас. — Я улыбнулась ему. — Тебе придется привыкать подчиняться моим приказам, скоро я сама буду кормить тебя обедами.
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Дартфордский монастырь закроют весной, — сказала я. — До этого времени я останусь здесь. А потом приеду в то место, которое ты выберешь, и мы станем жить вместе.
Отец покорно отхлебнул из чашки. Мне показалось, что подобная перспектива, вопреки ожиданиям, не слишком его обрадовала. Хотя, возможно, он просто слишком замерз и устал.
— Я должен поговорить с тобой, Джоанна. Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Разговор предстоит не из легких. Боюсь, он будет самым трудным в моей жизни.
Сердце мое забилось быстрее, я взяла табурет и пристроилась рядом с отцом. Он сидел на краю постели, положив руки на колени, возвышаясь надо мной.
— Речь пойдет об Артуре, — сказал он.
Я кивнула, начиная понимать.
— Ты хочешь, чтобы он жил с нами? Конечно, отец. Я хочу участвовать в воспитании сына Маргарет. Правда, меня несколько удивляет, что родные ее мужа согласились отдать ребенка тебе.
Он закрыл глаза. Прошло несколько мгновений. Я услышала голоса за дверью. Один из них принадлежал Джеффри. Констебль оставался поблизости, как и обещал.
Отец снова открыл глаза.
— Джоанна, вообще-то, это мой сын.
Я недоуменно посмотрела на него:
— Но ты же сам только что сказал, что Артур — сын Маргарет.
Я видела, как дрожат руки отца, лежащие у него на коленях.
— Все правильно: это наш общий ребенок — Маргарет и мой. — Он снова закрыл глаза.
— Что за ерунда, — возмутилась я. — Ты нездоров, отец, иначе не стал бы говорить такую дикость. Я позову брата Эдмунда — он даст тебе лекарство.
— Нет! — Он схватил меня за руку. — Не зови никого, Джоанна! Тебе придется меня выслушать.
Я замерла. Я ни разу в жизни не ослушалась отца, но сейчас… Отчего сейчас у меня вдруг так невыносимо заболело сердце?
— Помнишь, летом тысяча пятьсот тридцать третьего года я поехал по делам в Лондон? — Я не сказала в ответ ни слова. Но вопрос был чисто риторический, поэтому отец продолжил: — Я шел по улице и внезапно увидел Маргарет. Она за день до этого сбежала от мужа и теперь сама толком не представляла, куда податься и что делать.
Он некоторое время помолчал, а затем продолжил:
— Я не знаю, что тебе известно о ее первом супруге — Уильяме Чейне. Но поверь мне, это был преотвратительный тип, насквозь порочный человек. Напрасно Норфолк их сосватал. Только представь, вскоре после женитьбы новобрачный подхватил где-то сифилис! Бедная Маргарет всеми правдами и неправдами старалась держаться от него подальше. Но время от времени Чейн предъявлял на нее супружеские права. А потом все стало еще хуже. Если помнишь, в тысяча пятьсот тридцать третьем году Анна Болейн была беременна, и все надеялись, что она родит наследника престола. Норфолк посещал короля и однажды взял с собой Чейна, который приказал жене сопровождать его, хотя она всегда ненавидела придворную жизнь. В тот день король впервые увидел Маргарет. — На лице отца появилась гримаса отвращения. Он начал говорить очень быстро, словно хотел как можно скорее закончить свой неизбежный рассказ обо всех этих ужасах и гнусностях. — Генрих, пока королева была беременна, начал заводить любовниц. Конечно, когда он увидел Маргарет, то загорелся желанием обладать ею. Он, помнится, даже сказал кому-то, что не видел женщины красивее. К тому же король знал, что она дочь Бекингема. Вероятно, это лишь подогревало его порочную страсть. Он велел Норфолку, который всегда был готов играть роль сводника, привести к нему Маргарет. Норфолк страшно обрадовался: еще бы, ведь теперь женщина, преданная Говардам, будет услаждать короля. По крайней мере, он так полагал. Чейну было приказано в ту же ночь доставить Маргарет в королевскую опочивальню.
Я почувствовала, как внутри у меня все холодеет.
— Но Маргарет сбежала, — просто сказал отец. — Оставила мужа. Убежала из Хэмптон-Корт — загородной резиденции, где обитала тогда королевская семья. Податься бедняжке было абсолютно некуда. В их лондонский дом она пойти не могла, да и у сестры-герцогини ее тоже сразу бы нашли. Денег, чтобы добраться на другой конец Англии, в Стаффордский замок, у Маргарет не было. Когда я встретил ее, она умирала от голода и едва держалась на ногах. Маргарет сказала мне, что всю ночь пряталась в церкви. В то утро я сперва прошел мимо нее на улице: поначалу даже не понял, что это она. Бедняжка плакала и умоляла меня помочь ей. Я привел Маргарет в наш лондонский дом и заплатил слугам, чтобы те помогли спрятать ее. Позднее в тот день заявились Чейн и Норфолк — они искали беглянку повсюду и были вне себя. Мне удалось разыграть спектакль: дескать, я даже и не знал, что они с супругом были при дворе. Мы с Маргарет решили, что единственный шанс спастись для нее — уехать подальше, на север Англии, и искать убежища у другой ее сестры, графини Вестморландской. Чтобы насильно вернуть ее из замка, расположенного почти у шотландской границы, в наименее лояльной к Тюдорам части страны, понадобилась бы целая армия. Денег у меня было мало, но я отдал Маргарет последнее, чтобы она могла оплатить дорогу. — Отец замолчал. Казалось, он собирается с силами, чтобы продолжить. — Мы оба чувствовали себя такими одинокими. И такими несчастными. То, что случилось, было грехом. Я этого не отрицаю. Это был двойной грех: не просто прелюбодеяние, но еще и кровосмешение. Но я не хочу тебе лгать, Джоанна, а потому не стану говорить, что сожалею о случившемся. Потому что это было бы страшной несправедливостью по отношению к памяти Маргарет. Это продолжалось всего одну неделю, а потом она уехала. Но я никогда не забуду Маргарет! Я очень любил ее, Джоанна! — Он уронил голову на грудь и заплакал.
Ох и странные же я тогда испытывала чувства: смесь отвращения, боли, обиды, что меня все это время обманывали. Но одновременно с этим я также ощутила жалость к отцу и Маргарет.
— Я не мог сопровождать ее на Север — у Норфолка мое долгое отсутствие вызвало бы подозрения. Он и без того догадывался, что мне известно, где прячется Маргарет. Поэтому я нанял слуг, чтобы они сопровождали ее во время путешествия. Больше я ее никогда не видел… только на Смитфилде. Я слышал, что сразу после прибытия Маргарет познакомилась в замке сестры с Джоном Булмером, а потом переехала к нему. Вскоре я узнал, что она беременна. И призадумался. Да что уж скрывать: я тогда ни о чем другом просто думать не мог. Все пытался выяснить, когда ожидались роды, но так, чтобы это выглядело благопристойно. Я хотел понять, уж не мой ли это ребенок. Когда ожидание стало совсем уж невыносимым, я отправил Маргарет письмо, в котором просил сказать мне правду. Я писал, что в случае чего готов приехать на Север и забрать их обоих, невзирая на цену, которую придется за это заплатить. Маргарет прислала ответ, подтвердив мои подозрения: ребенок, которого она носила под сердцем, действительно был зачат от меня. Но дальше она сообщила, что призналась во всем Булмеру. Он любит ее и принял все как есть. Он воспитает ребенка как своего собственного. Маргарет писала, что ее новый муж — благородный человек, она всем сердцем надеется прожить с ним до самой смерти и родить ему других детей, кроме тех взрослых сыновей и дочерей, что у него уже есть. Джон Булмер ведь был вдовцом. А еще Маргарет заявила, что мы оба должны скрывать правду, чтобы не причинить напрасных страданий моей жене… и тебе, Джоанна. Она больше всего боялась, что ты узнаешь.
Я кивнула. Теперь я наконец поняла, почему Маргарет в своем последнем письме говорила, что молится каждый день, чтобы я простила ее. И еще мне стало ясно, по какой причине король так жестоко ненавидел мою несчастную кузину — дерзкую женщину, которая сбежала на Север, чтобы только не оказаться с ним в постели. Вот почему Генрих VIII приговорил бедняжку к страшной смерти на глазах безжалостной толпы.
— Освободившись из Тауэра, я не смог сразу приехать к тебе, поскольку сначала должен был найти Артура. А путешествовать на Север зимой — занятие не из самых легких. — Внезапно он поморщился и потер плечо. — Я встретился со старшим сыном Булмера, сэром Ральфом. Если бы тот сказал, что Артур должен оставаться с Булмерами, я бы не стал возражать. Но он этого не сказал. Напротив, он ухватился за мое предложение забрать мальчика.
— Сэр Ральф знает, что ты его настоящий отец? — в ужасе спросила я.
— Нет! — живо возразил он. — Но, кажется, подозревает, что ребенок все-таки не от Булмера. Они оставили себе маленькую девочку, жена сэра Ральфа очень любит ее. В отличие от Артура. И еще Булмеры винят Маргарет в том, что она подстрекала мужа возглавить восстание. Они считают, что это она погубила их обоих.
— Выходит, это правда? А я думала, что это лживые измышления Норфолка.
Отец тяжело вздохнул:
— Как и многие на Севере, Маргарет была поборницей старой веры и не одобряла религиозных реформ Генриха. Но в ее случае это сочеталось с личной ненавистью к королю и Норфолку. Когда в феврале прошлого года уже было ясно, что мятежники проиграли, Булмер все-таки пытался в последний раз собрать армию, чтобы встретиться с Норфолком на поле боя. Он на суде признал себя виновным и всячески пытался выгородить жену, но слишком многие слышали слова Маргарет, которые не могли не вызвать гнев короля. Слишком многим были известны ее страстные речи в защиту монастырей и прежних традиций.