Я тяжело вздохнула:
— В том числе и в поддержку Дартфорда. Но все оказалось напрасно.
— И вот еще что, Джоанна. — Вид у отца был совершенно измученный, но я хорошо знала его. Он отличался упорством — это наша семейная черта — и намеревался рассказать мне все, что хотел, до конца.
— Да, папа?
— Артур не похож на других детей! — В голосе его прозвучало отчаяние.
— В каком смысле? По-моему, мальчик как мальчик, очень симпатичный.
— Ему четыре года, а он почти не умеет говорить. И такой своенравный. Никакого сравнения с тобой: ты в его годы была очень послушной девочкой. Я думаю, бедные Булмеры чуть с ума не сошли, пытаясь его воспитать. Да и мне, честно говоря, тоже досталось.
— Отец, малыш пережил страшные испытания: потерял мать и Булмера, который наверняка любил его как родного. Любовь и терпение — вот что ему нужно, и все будет хорошо.
Слезы облегчения увлажнили глаза отца.
— Спасибо, Джоанна! Хвала Господу и апостолу Петру за то, что я успел вовремя добраться сюда и все рассказать тебе. Я так боялся опоздать.
— Что ты имеешь в виду?
Он сжал мои руки в своих:
— Доченька, я очень болен.
— Не говори так! — воскликнула я. — Ты еще не стар!
Он улыбнулся:
— Дело не в возрасте. Я был ранен на Смитфилде, а пребывание в Тауэре вконец ослабило меня. По пути в Дартфорд я заболел. А недалеко от вашего монастыря буквально свалился с коня.
Мой отец, лучший наездник во всей Англии, упал со своего скакуна? Похоже, дело и вправду очень серьезно.
— Я потерял сознание и замерз бы в снегу, если бы на меня не наткнулся Джеффри Сковилл. Артур сидел рядом и плакал. Малыш никак не мог меня разбудить. Господин Сковилл привел меня в чувство, посадил на коня и доставил сюда. Оказалось, что он так хорошо знает тебя — кто бы мог подумать. Он что, и впрямь был на Смитфилде… и видел там нас обоих? Воистину, Божественное провидение помогло нам с Артуром.
— Послушай меня, отец, — сказала я. — Брат Эдмунд — искусный целитель, лучший из всех, кого я знаю. Он тебе поможет. А я посвящу свою жизнь тебе и Артуру. Сделаю все, чтобы вы оба были счастливы.
Отец раскинул руки:
— Дай мне обнять тебя, Джоанна.
Мы очень долго сжимали друг друга в объятиях. Несмотря ни на что, нам было так хорошо вместе.
Чуть позже я отвела в сторонку брата Эдмунда и горячо сказала:
— Вы должны вылечить моего отца. Обещайте мне.
— Я использую все известные мне средства, сделаю все, что в моих силах, — ответил он. — Вы это знаете, сестра Джоанна. Но я не хотел бы внушать вам ложные надежды. Вы человек достаточно взрослый и сильный, чтобы знать правду. У вашего отца очень больное сердце. И путешествие зимой через всю Англию почти убило его.
— Почему он сделал это? — всхлипнула я. — Разве нельзя было дождаться весны?
— Он хотел поскорее добраться сюда, к вам, сестра Джоанна, — тихо пояснил брат Эдмунд. — Он хотел поговорить с вами, пока еще не поздно. И привезти вам племянника.
— Кого?
Брат Эдмунд посмотрел на меня:
— Разве Артур Булмер вам не племянник?
— Ах да. — Я глубоко вздохнула. — Разумеется, племянник. Двоюродный.
Пять дней провела я с отцом в Дартфорде. Он все это время оставался в лазарете под присмотром брата Эдмунда. Я не отходила от его постели. Однако, несмотря на все наши заботы, бедняга слабел с каждым днем. Поначалу я отказывалась верить в то, что мой отец умирает. Но потом, увы, поняла, что брат Эдмунд прав. Пришло время посмотреть правде в глаза, как бы больно это ни было. Я сама начала разговор с умирающим: предложила воспитать Артура, взять его под свое крыло, когда закроют Дартфорд. И отец благодарно кивнул.
— С тобой мальчик будет в безопасности, — прошептал он.
Мой отец умер вечером 23 февраля 1538 года. Он соборовался, потом тихо уснул и больше не проснулся.
Настоятельница Джоан откликнулась на мою просьбу. Отца похоронили на Дартфордском кладбище, на холме между монастырем и лепрозорием, рядом с братом Ричардом. Многие жители города желали покоиться возле монастыря, чтобы монахини молились за их души, блуждающие по чистилищу, пока их тела медленно обращаются в прах.
И потом еще много дней в церкви монастыря читались молитвы за упокой души сэра Ричарда Стаффорда, младшего сына второго герцога Бекингема, брата третьего герцога Бекингема и отца сестры Джоанны, послушницы Доминиканского ордена.
50
Когда на руках у тебя маленький мальчик, тебе некогда особенно предаваться трауру, печали, сожалению, гневу, размышлениям — времени вообще почти ни на что не остается.
Отец говорил правду: Артур оказался очень трудным ребенком. Он все понимал, но сам говорил очень мало. Этот непоседа ни одной минуты не мог посидеть на месте спокойно: вечно где-то носился, куда-то карабкался, на что-то натыкался, что-то искал и находил, разливал или разбивал. Он сообразил, что теперь я буду самым близким для него человеком, и держался за меня, однако слушался при этом ничуть не больше, чем всех остальных сестер. Несколько большим авторитетом был для него брат Эдмунд, но лазарет, полный хрупких склянок и опасных снадобий, был не самым подходящим местом для Артура.
Лучше всех умел находить с ним общий язык Джон. Он устраивал для мальчика в конюшне игры и даже давал ему несложные поручения. Я чувствовала себя виноватой, когда, не имея возможности сама заниматься единокровным братом, вручала его заботам конюха. Но разве у меня был выбор? Я должна была посещать мессу и молиться, руководить работами в гобеленной. Без исполнения этих ритуалов и обязанностей находиться в Дартфорде вообще не имело смысла.
Настоятельница пошла на невиданное исключение, позволив Артуру жить в монастыре. Винифред переместилась из послушнических покоев в монашеские, и Артур спал со мной. Когда малыш засыпал, он выглядел совершенно иначе: лицо его становилось добрым и спокойным — настоящий ангелочек. Он был очень похож на отца. И разумеется, на Маргарет тоже. В такие моменты я понимала, что никого ближе этого мальчика у меня нет на целом свете. Днем, когда я пыталась воспитывать маленького безобразника, мои чувства к нему были не столь нежными. Но по ночам, глядя на спящего малыша, я знала, что люблю Артура и, если понадобится, без колебаний умру за него.
Третий вторник марта выдался ветреным, небо затянули тучи. Я несколько припозднилась в тот вечер, работая в гобеленной.
Дверь в комнату приоткрылась, и внутрь просунулась голова сестры Элеоноры.
— К вам гость, сестра Джоанна, — сказала она и исчезла, прежде чем я успела спросить, кто решил меня навестить.
Я прошла в локуториум — до сих пор чувствовала себя не в своей тарелке в этой комнате. С облегчением увидела, что там никого нет, и продолжила поиски в соседних помещениях, но обнаружила только Грегори и настоятельницу, которая работала у себя в кабинете.
Пора было проведать Артура, и потому я направилась к конюшне. Таинственному посетителю придется подождать. А возможно, сестра Элеонора просто ошиблась. Ну какие у меня могли быть гости? Кроме бедного маленького Артура, у меня в этом мире никого не осталось. Я потрясла головой, отгоняя внезапно охватившую меня жалость к самой себе. Нельзя поддаваться этому чувству.
Из сарая доносились радостные детские крики, смех молодой женщины и отчетливо слышимый мужской голос, который абсолютно точно принадлежал не Джону. Я вошла внутрь. Артур стоял на краю загородки и, не помня себя от восторга, бросал горсти соломы в Джеффри. Молодой констебль вовсю дурачился, нацепив большую фермерскую шляпу. В углу на коробе сидела, наблюдая за происходящим, сестра Беатрис; ее лицо светилось от удовольствия.
Джеффри увидел меня, и его мальчишескую шаловливость как рукой сняло.
— Сестра Джоанна, мне нужно поговорить с вами, — сказал он подчеркнуто вежливым, почти официальным тоном. — Это очень важно.
Мне почему-то стало ужасно обидно. Неужели мне самой не суждено вот так беззаботно играть и искренне веселиться? Ну с какой стати Джеффри вдруг напустил на себя столь официальный вид, едва завидев меня?
Сестра Беатрис взяла за руку Артура. Улыбнувшись Джеффри и бросив на меня довольно странный взгляд, она увела мальчика. Мы остались в конюшне вдвоем.
— Я пришел рассказать вам о сестре Кристине, — начал констебль.
— Ее больше нет.
Он слегка удивился той поспешности, с которой я сказала это.
— Да, ее больше нет.
— И вы, конечно, ходили посмотреть на казнь? — предположила я.
Он наклонил голову, глядя на меня:
— Почему вы сердитесь?
— Ничего подобного, — отрезала я. А потом и в самом деле разозлилась, потому что понимала, насколько несправедливыми будут мои упреки. Но все-таки не сдержалась. — Похоже, это ваше любимое занятие, Джеффри: ходить смотреть, как казнят беззащитных женщин.
Он удивленно уставился на меня.
— Извините, — сказала я и уселась на тот самый короб, на котором только что сидела сестра Беатрис. — Нам столько всего пришлось пережить за последнее время. Но хуже всего сознавать, что очень скоро все будет еще хуже. Место, которое мне дороже всего на свете, перестанет существовать. Боюсь, впереди меня не ждет ничего хорошего.
— Но ведь у вас есть Артур, сестра Джоанна.
Я кивнула и устало сказала:
— Да, это верно.
— И куда вы с ним пойдете, когда монастырь закроют?
Я объяснила Джеффри, что написала письмо своему родственнику сэру Генри, и тот ответил, что мы с Артуром можем присоединиться к остальным членам семьи и жить вместе с ними в Стаффордском замке. Нельзя сказать, чтобы Генри обрадовался, но это и неудивительно. Стаффорды не питали друг к другу особой любви, однако, когда требовалось, в помощи не отказывали. По крайней мере, у нас с мальчиком будет крыша над головой.
Я глубоко вздохнула и попросила:
— Расскажите мне про сестру Кристину.
— Сестру Кристину повесили в Тайберне. Никто из ее родных или близких при казни не присутствовал. Судебный чиновник зачитал приговор, а потом ее повели на эшафот. Мне сказали, что последние несколько недель сестра Кристина была не в себе. Но перед казнью она прочитала какую-то молитву на латыни.
— Это наверняка была доминиканская молитва спасения, — прошептала я.
— Закончив молиться, сестра Кристина окинула взглядом толпу зрителей. К сожалению, там собралось немало зевак. Она ведь стала своего рода знаменитостью. Она узнала меня и окликнула.
— И что она вам сказала?
— Сестра Кристина просила передать вам кое-что.
Я замерла от дурного предчувствия.
— Что именно?
— Она сказала буквально так: «Пожар на холме! Пожалуйста, передайте мои слова сестре Джоанне».
Я надолго замолчала, потом из глаз у меня хлынули слезы.
— Вы понимаете, что это значит? — поинтересовался констебль.
— Да, — кивнула я, — между нами существовало какое-то взаимопонимание, вот почему ее преступления особенно задевают меня за живое. Я немного представляю себе ее характер. Сестра Кристина открылась передо мною больше, чем перед кем-либо другим. Хотя и недостаточно. И все же, не будь я такой слепой и глупой, я могла бы помочь ей, остановить, прежде чем случились все эти ужасы.
Джеффри сел рядом со мной. Короб затрещал под нашим весом.
— Можно провести в обществе другого человека часы, дни, недели, годы, но так и не узнать его. Поверьте мне — я это знаю. И пожалуйста, не надо называть себя слепой и глупой. Вы… вовсе не такая. Вы самая умная и смелая из всех женщин, кого я только встречал.
Он обнял меня, и я растаяла, почувствовав надежную силу, исходившую от Джеффри Сковилла.
Это произошло так неожиданно, что у меня перехватило дыхание.
Нечто похожее я испытала в детстве, внезапно оказавшись под водой. Помнится, абсолютно не умея плавать, я ребенком свалилась в озеро, и отец за считаные секунды выудил меня оттуда. Но то ощущение запомнилось мне на всю жизнь: ты вдруг проваливаешься в бездну, в полной мере чувствуя собственное бессилие.
Я должна была бы оттолкнуть Джеффри, однако отвечала на его поцелуи. И вела себя совсем не так, как подобает послушнице. Я прижималась к нему, гладила его волосы, искала его губы, а они то жадно впивались в мои, то касались их очень-очень нежно. Я ждала, что вот сейчас во мне поднимется волна отвращения, но она не поднималась.
Не берусь объяснить как, но я почувствовала, что молодой констебль знал толк в ласках. И мне стало больно, когда я поняла, что он любил женщин и до меня.
Поняв это, я отпрянула от него. Мы оба сидели, оглушенные, сбитые с толку. И тут меня охватило это ужасное чувство — разочарование в себе, раскаяние за собственную слабость.
Печальный смех Джеффри прервал мои мысли.
— Ах, Джоанна, если бы вы только знали, как тщательно я готовил это, продумывал все предварительные этапы, чтобы ненароком вас не напугать. Чтобы все было как полагается, уважительно. И тут мы вдруг бросаемся друг на друга. Да, Джоанна, боюсь, в моей жизни всегда отсутствовал здравый смысл.
Я обратила внимание, что теперь он называет меня просто по имени, не добавляя к обращению слово «сестра». И это тоже больно отозвалось в моем сердце.
Сковилл бережно взял мою руку в свою.
— Если не ошибаюсь, вас не очень-то вдохновляет перспектива воссоединения с родными. Я должен знать, как вы представляете себе будущее.
— Никак, — прошептала я. — У меня нет будущего.
— Тогда позвольте мне предложить вам… — Он замолчал. Никогда прежде, даже в лондонском Тауэре, я не видела Джеффри таким взволнованным.
— Не говорите больше ничего, — взмолилась я. — Прошу вас.
Он отпустил мою руку и встал.
— С моей стороны было глупо надеяться, что вы когда-нибудь станете рассматривать меня как возможного претендента на руку и сердце, — сказал он и страшно покраснел. — Понимаю, я ведь по положению настолько ниже вас. А в вас течет королевская кровь. Я видел вашего отца. А если бы вы увидели моего… — Его голос замер, он покачал головой.
— Неужели вы столь низкого мнения обо мне? — спросила я. — Неужели вы думаете, что я могла бы отвергнуть человека только из-за его происхождения? — Он ничего не ответил, и я поспешила объяснить: — Причина вовсе не в этом. — Горькие слезы обожгли мне глаза. — Ах, Джеффри, все дело в том, что происходит у меня в душе. Я ведь принесла обет стать Христовой невестой — именно к этому я всегда стремилась. Я сделала выбор. И если вы не понимаете этого, то, значит, вы вообще меня не понимаете.
Джеффри пытливым взглядом оглядел меня, печальная улыбка искривила его губы.
— Да, я вас совершенно не понимаю, Джоанна Стаффорд, и тем не менее очень вас люблю. — Он направился было к двери, но остановился и сказал: — Что бы вы ни решили, куда бы вы ни поехали, знайте: мои чувства никогда не изменятся. Я всегда буду ждать вас, Джоанна!
Я расплакалась, едва только он ушел. Я раскачивалась туда-сюда, и звуки моих громких, безнадежных рыданий заполнили пустую конюшню. Даже когда умер отец, я не испытывала такого отчаяния. Я оплакивала собственную слабость и в то же время жалела Джеффри, которому причинила боль. В глубине души мне хотелось выбежать из конюшни, найти дорогу в Рочестер и остаться с Джеффри навсегда. Но я не сделала этого. Понемногу мои рыдания стихли, и меня охватило какое-то новое, необычное чувство. Как ни странно, это было облегчение. Боль осталась, но мне стало значительно спокойнее.
Причина, по которой я испытала тогда облегчение, открылась мне значительно позже. Ласки Джеффри Сковилла нашли в моей душе отклик — пусть подобное безнравственное поведение и было совершенно неприемлемо для послушницы. После того, что десять лет назад сделал со мной Джордж Болейн, меня переполняли стыд, страх и отвращение: одна только мысль о том, что ко мне прикоснется мужчина, вызывала у меня протест. Однако то страшное надругательство, которое совершил надо мной Болейн, не нанесло мне необратимого вреда, хотя я и думала иначе все эти годы. И кроме того, я поняла и еще кое-что. Теперь я знала наверняка, что сделалась послушницей вовсе не из страха перед мужчинами, а потому, что истинно верила в Христа и хотела вести духовную жизнь.
Слезы мои иссякли, я поднялась на ноги и вернулась к своим обязанностям в монастыре.
В ту ночь — самую трудную после заключения в Тауэре — меня терзали кошмары. В них мы, сестры, в ужасе прижимались друг к дружке. В дверь ломились какие-то монстры с топорами, и мы слышали крики. Дым наполнил комнату. Я в страхе бросилась к окну. Сестра Кристина попыталась оттащить меня. Ее пальцы сомкнулись на моей шее.
«Нет, сестра Кристина, нет, не мучайте меня!» — закричала я и проснулась.
Я лежала в темноте, ничего не понимая, мокрая от пота. Сердце у меня стучало так громко, что в ушах стоял гул.
— Джана? — позвал Артур.
— Все в порядке, спи, мой хороший, — проговорила я и погладила его маленькую пухлую ручку.
Я глубоко вздохнула и стала составлять план на завтра.
Иногда ранней весной случаются дни, такие теплые и солнечные, что наши души оттаивают. Помню, как ярко светило ласковое солнце в тот день, когда после утренних молитв я взяла Артура за руку и повела к фундаменту древнего разрушенного монастыря на холме.
В другой руке мальчик держал длинную садовую лопату. Артур любил копать, и мы специально выделили ему для этого занятия часть земли в конюшне.
— Артур, давай походим по камушкам, — предложила я. — Смотри-ка.
Я нашла остатки фундамента в земле, где зеленые побеги только начинали пробиваться сквозь отходящую после зимы почву. Я шла очень осторожно, внимательно нащупывая камни ногами. Довольный Артур следовал за мной.
Потом я прошла в середину квадрата, в центр монастыря Святой Юлианы — мы с сестрой Кристиной так и не добрались туда в День всех святых. Наверное, именно здесь когда-то собрались монахини, принесшие себя в жертву. Я посмотрела вниз и увидела, что земля здесь свежая, словно ее не так давно копали.
Я долго разглядывала это место, а мой брат тем временем прыгал, смеялся и кидал камушки.
— Артур, — сказала я наконец, — дай мне твою лопату.
Он не понял, и я осторожно вытащила лопату из его руки.
— Копать, — объяснила я. — Будем копать.
Мы копали около получаса. У меня ныли руки и спина, но Артур никогда не уставал. Именно он и докопался до шкатулки, торжествующе посмотрел на меня и радостно улыбнулся, как любой мальчишка при виде обнаруженного сокровища.
Я очистила шкатулку от земли. Попыталась поднять крышку, но не смогла — руки у меня дрожали.
— Открой, Артур, — попросила я. — Может, у тебя получится.
И он открыл. Мой маленький брат засунул руку в яму и поднял крышку. Ужас охватил меня, не позволяя заглянуть внутрь, — я смотрела на исполненное благоговейного трепета лицо Артура.
Неужели это и есть корона Этельстана? Драгоценные камни ее отражались в глазах мальчика. Ну и как же теперь поступить?
Я боролась с собственным страхом и молилась, молилась вслух, смиренно испрашивая Божественного наставления и мудрости. Я воздела руки к небесам и крепко закрыла глаза, прося Господа помочь мне.
Внезапно Артур издал радостное восклицание. Едва открыв глаза, я поняла, что случилось.