К тому времени я уже успела немного успокоиться и последовала за ней.
— Я постоянно думаю о том, как этот человек умер, — сказала моя кузина, поднося медальон к огню, чтобы мы могли лучше разглядеть его: там были изображены четыре человека в рыцарских доспехах, стоявшие под развесистым деревом. — Король Генрих Второй ненавидел архиепископа Бекета. Как-то раз он воскликнул: «Да избавит ли меня кто-нибудь, наконец, от смутьяна-священника?!» Эти четверо откликнулись на королевский призыв. — Я знала эту историю: ее рассказывали в Англии каждому ребенку. Но сейчас еще раз выслушала Маргарет: казалось, она имела для нее какой-то особый смысл.
— И вот эти четверо отправились в Кентербери и спрятали свои мечи под смоковницей, которая росла рядом с церковью. Потом вошли внутрь и попросили святого Фому следовать за ними, но тот отказался. Тогда они вышли, взяли свои мечи, вернулись в церковь и изрубили епископа на куски, осквернив священное место. Так он стал мучеником.
Меня пробрала дрожь, хотя в комнате было жарко от потрескивающего в камине огня.
Маргарет вложила медальон в мою ладонь.
— Я хочу, чтобы ты сохранила его, Джоанна.
— Но я не могу взять этот медальон, он слишком дорог для тебя.
Моя кузина помедлила, словно опасаясь облечь мысль в слова, а затем все-таки произнесла:
— Я хочу, чтобы он защищал тебя, когда ты станешь фрейлиной.
Я знала, как сильно ненавидит Маргарет короля, который погубил ее отца. Она ни разу не сопровождала свою старшую сестру Элизабет, когда та бывала при дворе.
— Я все время буду при королеве Екатерине, — напомнила я ей. — Моя мать полностью доверяет королеве. И мне абсолютно нечего бояться, пока я нахожусь у нее на службе.
— Да, Джоанна, королева — чистая и благородная женщина. Но ты все-таки возьми этот медальон.
Я посмотрела в глаза Маргарет, в которых отражались умирающие язычки пламени из камина, и мне стало не по себе.
Я надела медальон на шею.
— Хорошо, кузина, я буду всегда его носить. Надеюсь, теперь ты больше не станешь беспокоиться обо мне?
Маргарет обняла меня.
— Спасибо, — прошептала она, и я, потрясенная, почувствовала у себя на щеке ее холодные слезы.
6
Лондонский Тауэр, май 1537 года.
Я понимала: тут что-то не так, слишком уж широкой оказалась кровать.
Каждое утро перед рассветом помощник ризничего звонил в колокол, я садилась, осеняла себя крестным знамением, потом шарила по полу возле своего соломенного тюфяка. Он лежал на полу у стены послушнической спальни рядом с тюфяком сестры Винифред с одной стороны и сестры Кристины — с другой.
В непроглядной темноте спальни мы на ощупь находили свои сложенные хабиты — они лежали рядом с тюфяками, куда мы клали их несколькими часами ранее, — и быстро одевались. Через несколько минут желтоватый свет начинал пробиваться внутрь сквозь щель под дверью: двадцать четыре монахини Дартфорда с зажженными лампами проходили мимо нашей комнаты парами, направляясь на лауды. Мы дожидались, когда пройдет последняя пара, а потом занимали свои места в конце и по каменным ступеням спускались в церковь.
Но сегодня утром кровать была слишком мягкой и широкой — я поняла это, дотянувшись пальцами до ее края. И не только это показалось мне непривычным. Густой теплый свет щекотал мои веки. Нежели солнце уже встало? Нет, это невозможно: ни одна монахиня или послушница в Дартфорде не могла проспать лауды. Даже если у нас болел живот, если горло жгло огнем, если чресла изнывали от месячных, мы все равно шли по каменному коридору на первые молитвы. В противном случае нас ждало строжайшее наказание на капитуле.
Я хотела было подняться и узнать, что случилось, намереваясь загладить свою вину, но странная тяжесть прижимала меня к постели. Я не могла открыть глаза. Постель словно затягивала меня. Какая-то часть меня противилась этому, но другая — гораздо большая — желала подчиниться этой тягучей черной пустоте.
По прошествии некоторого времени пустота исчезла, и я оказалась на огромном поле в толпе людей — слякоть, толкотня, смех, ругань, красные от вина лица. Я снова была на Смитфилде. «Ты спишь, Джоанна, — сказала я себе вслух. — Тебе ничто не угрожает». И в самом деле, теперь мои ноги словно парили над грязью. Я плыла, летела над толпой. И никто меня не видел.
Потом я увидела ее, и меня повлекло к земле. Она шла далеко впереди, но я узнала ее по так хорошо знакомой мне гордой походке, манере никогда не сутулиться и распрямлять плечи, когда что-то вызывало ее неудовольствие. Я хотела как следует рассмотреть ее, прикоснуться к ней, но внезапно меня охватил ужас. Я больше не чувствовала себя в безопасности в этом сне. Он превратился в реальность.
Я позвала ее, но она меня не услышала.
— Мама, помоги мне! — изо всех сил закричала я. — Не позволяй им забирать меня в Тауэр!
Моя мать повернулась, взгляд ее остановился на мне.
— Ты обещала, — сказала она. — Ты обещала ей, что никому не раскроешь ее тайну.
Я напряглась.
— Кого ты имеешь в виду?
Черные глаза матери сверкнули.
— Ты прекрасно знаешь кого, Хуана. Era una promesa sagrada. [Ты дала торжественную клятву (исп.).]
Теперь уже я покачала головой.
— Нет, мама, нет. Ты не могла об этом знать. Тебя там не было. Ты ведь к тому времени уже умерла!
Произнеся эти слова, я словно рассеяла чары и прогнала мать, потому что она исчезла в толпе, а вместо нее появился сэр Уильям Кингстон.
— Я не хочу возвращаться в Тауэр, — сказала я.
— И не надо.
Неожиданно чьи-то руки забросили меня на вершину небольшой груды веток, из центра которой торчал столб. Меня привязали к нему за талию грубой веревкой, и вскоре оранжевые языки пламени принялись лизать ветки у меня под ногами. Вокруг галдела глумящаяся толпа: зеваки радовались моей смерти, как радовались смерти Маргарет.
Я попыталась разорвать веревки, но это оказалось мне не по силам. Дым столбом поднимался вокруг. Еще несколько мгновений — и начнется мучительная агония.
— Помоги мне, Господи! — воскликнула я. — Молю Тебя — прости меня, пошли мне спасение!
Дым рассеялся. И тут сверху соскользнула фигура — красавец в серебряном рыцарском нагруднике. Фарфоровая кожа, голубые глаза и золотой нимб на кудрявых светлых волосах. Пораженная, я поняла, что знаю его. Это же архангел Гавриил, посланник Божий, спустился с небес, чтобы спасти меня.
— Ты не почувствуешь боли, — сказал он.
Вокруг меня плясали языки пламени. Мои руки, ноги, даже волосы были охвачены огнем, но я действительно не чувствовала боли. Я испытала такое облегчение, что даже засмеялась от радости. Я понимала, что неуместно веселиться в присутствии самого могущественного из архангелов, но сам Гавриил тоже смеялся. Веревки, связывавшие меня, опали, и я воспарила вверх. Мы начали кружиться вместе, мы танцевали в небесах.
И тут я почувствовала прикосновение чьих-то рук. Кто-то невидимый тряс меня за плечо.
Светящиеся голубые небеса, в которых я танцевала, начали темнеть, архангел Гавриил задрожал.
— Нет! — закричала я. Но все рассыпалось, словно корабль, налетевший на скалы. Архангел оставил меня, лишь напоследок блеснул его золотой нимб.
Тут я проснулась и в ужасе отпрянула от склонившейся надо мной женщины. Ее лицо было настолько же некрасивым и заурядным, насколько прекрасным и нездешним выглядело лицо Гавриила. Незнакомка смерила меня исподлобья взглядом: глаза у нее сидели глубоко под густыми бровями, как у злобного демона.
— Не бейте меня. — До чего же хрипло прозвучал мой голос. А ноги и руки ослабели и налились тяжестью.
— Я вовсе не собиралась вас бить, — возразила незнакомка. — Просто пыталась разбудить. Слишком много времени прошло. Вы должны хоть немного поесть.
Отдельные фрагменты воспоминаний медленно сложились в единое целое. Я присутствовала на Смитфилде, где видела, как сжигали Маргарет; мой отец пытался облегчить ее участь и был ранен, после чего его увезли. А потом меня вместе с Джеффри Сковиллом — вот не повезло бедняге — арестовали и посадили в лондонский Тауэр. Похоже, я долго спала, а потом меня разбудила незнакомка. Вырвавшись из объятий сна, я поняла, что никакой она не злобный демон, а самая обычная — хотя и облаченная в богатое парчовое одеяние с изящным французским капюшоном — женщина средних лет.
— Кто вы? — спросила я.
— Я леди Кингстон. А теперь вы должны поесть. Эй, Бесс!
Она сделала знак рукой, и другая женщина — помоложе и крепко сбитая — внесла деревянный поднос. Я почувствовала, как от терпкого запаха густой рыбной похлебки у меня кружится голова. Каждой клеточкой своего тела я ощущала страшный голод.
— Мы хотели покормить вас вчера, — пояснила леди Кингстон. Служанка по имени Бесс тем временем поставила поднос на мой тюфяк и вышла.
— Вчера?
— Неужели вы ничего не помните? Вы проспали ночь, день и еще одну ночь. Мы пытались разбудить вас вчера. Вы выпили немного вина, а потом снова заснули. Одежду вам сменили: она слишком перепачкалась, да и спать в ней было никак нельзя. — Леди Кингстон показала на казенное серое платье, сложенное в ногах. На мне была надета длинная ночная рубашка из хлопка. — Понимаю, вам надо бы найти что-нибудь поприличнее, но я сейчас слишком занята.
— Это не имеет значения, — сказала я, отправляя в рот первую ложку супа.
Леди Кингстон, вытянув губы, наблюдала, как я ем. Мне пришло в голову, что женщина, одетая столь элегантно даже при исполнении обязанностей в тюремной камере (похоже, она помогала своему мужу), не одобрит моего безразличия к моде. Но меня это не заботило. Сейчас только еда и имела значение. С каждой ложкой горячей похлебки силы возвращались ко мне.
Доев суп, я огляделась. Меня поместили в громадную — длиной не меньше сорока футов — камеру с потрескавшимся деревянным полом и высокими каменными стенами. Сквозь несколько довольно высоко расположенных зарешеченных окон с одной стороны внутрь проникал солнечный свет. Из мебели тут были только кровать, маленький столик и стул, на котором сидела леди Кингстон.
На моем лице, вероятно, застыл вопрос, потому что она, пожав плечами, пояснила:
— Обычно мы не содержим здесь заключенных. Но у нас почти нет свободных помещений, а мы не хотели, чтобы вы находились с мужчинами.
Я села прямо.
— А мой отец тоже в Тауэре?
Леди Кингстон взяла поднос и аккуратно поставила его на столик. Затем снова села на стул и внимательно посмотрела на меня.
— Вы разговаривали во сне, до того как я разбудила вас, — сказала она. — Вы звали свою мать. И не только ее. Мне показалось, что вы беседовали с ангелом.
— Мне снился сон.
— Правда?
Тут опять появилась служанка по имени Бесс.
— Сэр Уильям говорит, что вас ждут в комнате лейтенанта, миледи, — пробормотала она.
— Прекрасно. — Моя собеседница с чопорным видом встала. — Приготовь ее, Бесс.
Леди Кингстон направилась к выходу, а я прикусила губу. К чему это, интересно, они собрались меня готовить? По мере того как стирались последние картины моего странного сна, в душу закрадывался леденящий ужас.
Как только дверь за леди Кингстон закрылась, Бесс схватила меня за руку:
— Только ничего ей не говорите. Умоляю вас.
Я внимательнее рассмотрела служанку. Ей было лет тридцать. Глубокие оспины на щеках и подбородке означали, что болезнь чуть не убила ее. Но больше всего меня поразили глаза Бесс. Они светились, они сияли, в них даже вспыхивали искорки. Мое присутствие, казалось, крайне воодушевило женщину.
— А в чем дело? — спросила я, пытаясь вырвать руку из ее липкой хватки.
— Она шпионит для сэра Уильяма. — Слова срывались с губ служанки в лихорадочной спешке. — Они специально так делают: леди Кингстон успокаивает узниц, кормит их, задает вопросы — с виду вроде бы совсем невинные, — но все, буквально каждое слово, записывает для своего мужа. А тот потом передает все это Кромвелю.
— Ну, это меня не удивляет, — ответила я.
— Слышали бы вы, как эта женщина разговаривала с королевой Анной. Бедняжка сошла здесь с ума, когда король отправил ее в тюрьму. Она сперва кричала, плакала, а потом вдруг начала смеяться. Ну просто заходилась от смеха и никак не могла остановиться. Леди Кингстон дни и ночи напролет сидела с королевой, успокаивала ее и записывала каждое слово. Говорят, что все это было использовано против нее на процессе.
Я спустила ноги с тюфяка, освободилась из хватки Бесс и заявила:
— Никогда не говорите мне об Анне Болейн. — Я хотела отодвинуться от служанки и ударилась головой о какое-то огромное кольцо, непонятно зачем вделанное в стену.
— Что это? — спросила я, потирая ушибленное место.
— К этому кольцу раньше пристегивали слоновью цепь, — улыбнулась Бесс.
— Что пристегивали? — изумилась я.
— Цепь, на которой держали слона.
Я покачала головой и отодвинулась от служанки еще дальше:
— Похоже, это вы сошли с ума, милочка.
— Да нет же, — живо возразила она. — Я вам говорю чистую правду. Это ведь не Великий Тауэр. Сюда, вообще-то, не сажают бунтовщиков с Севера или каких-нибудь других заключенных. Просто сэр Уильям не знал, куда вас поместить, вот и отправил в Западный Тауэр. Это зверинец.
— Что?
— Вы разве не слышали про королевский зверинец? Здесь держали слона, которого Людовик Французский подарил Генриху Третьему. В зверинце был один-единственный слон, который потом сдох. Но король очень гордился подарком и построил специально для слона это помещение.
Скорее всего, Бесс говорила правду.
— Здесь впоследствии содержались узницы, — продолжала она. — Может, поэтому вас и поместили сюда. Когда королю Эдуарду Первому понадобились деньги для ведения войны, в Тауэр посадили еврейских женщин, и их отцам или мужьям приходилось платить за них выкуп. Если те не могли принести достаточно денег, жидовок морили голодом, и они умирали.
— Это страшный грех, — возмутилась я.
— Но они же были нехристи, — искренне удивилась служанка. — И к тому же приехали в Англию неизвестно откуда.
Бесс принадлежала к той разновидности англичанок, которых больше всего ненавидела моя испанка-мать.
Снаружи донеслись громкие мужские голоса. Бесс кинула взгляд на окно, потом снова посмотрела на меня.
— Не сомневайтесь в моей преданности, госпожа! Я верую по-старому, как и вы, — взволнованно сказала она. — Вы слуга Христова, и я буду помогать вам, чем могу. — Тут она принялась снимать с толстой шеи изящную цепочку. — Я должна показать вам кое-что.
— Вы ничего не должны мне показывать.
Но служанка уже сняла цепочку и открыла висевший на ней медальон.
— Вы только взгляните. — От волнения у нее перехватило дыхание.
Я посмотрела на прядку темно-каштановых волос.
— Это ее, — выдохнула Бесс. — Сестры Бартон. Она сидела в Тауэре три года назад.
Я уставилась на прядку, принадлежавшую Элизабет Бартон, которая изрекала такие пророчества, что дивился весь христианский мир.
— Вы знали ее? — спросила Бесс.
— Нет, она была бенедектинкой, а я доминиканка, — осторожно ответила я. — Сестру Бартон казнили еще до того, как я поступила в монастырь.
— А я, представьте себе, знала. И три раза говорила с ней в тюремной камере. — Служанка просто надулась от гордости. — Она была святейшей женщиной во всей Англии. И необыкновенно храброй. Вы так не думаете? Но ведь сестра Бартон открыто выступала против развода короля!
Я опустила голову:
— Она заплатила ужасную цену.
— Да. Бедняжку повесили. Мне довелось видеть ее казнь. — Бесс положила руку мне на плечо. — Они и вас в том же самом подозревают — боятся, не бывает ли у вас каких видений, связанных с королем? Не поэтому ли вы и пришли на Смитфилд? Помните, леди Кингстон выпытывала про ваш сон?
Я стряхнула ее руку:
— У меня не бывает никаких видений. Господь определил мне иное предназначение.
Снаружи снова раздались громкие мужские крики. Я поспешила к окнам, но они оказались на фут выше моего роста.
— Подайте мне стул, — велела я Бесс. — Вдруг это мой отец. Или Джеффри Сковилл.
— Но вы не должны выглядывать в окно в ночной рубашке.
— В окно будет видно только мое лицо.
Бесс испуганно посмотрела на меня и секунду колебалась, но потом приняла решение — подтащила стул к окну.
Моя камера выходила на хорошо ухоженную лужайку, за которой виднелось несколько зданий. Много больше других был древний белый замок. По лужайке в окружении перекликавшихся друг с другом бифитеров волочили ноги шесть человек в кандалах.
— Каких-то заключенных уводят, — сказала я.
— Да. Еще нескольких бунтовщиков с Севера перевозят в Тайберн, чтобы казнить, — пояснила стоявшая рядом со мной Бесс. — Вы видите сэра Уильяма и леди Кингстон?
Я обшарила взглядом людей в зеленой форме и заметила вездесущую парочку: оба были высокого роста.
— Вижу.
— Он в юности служил стражником в Тауэре. Вы это знали? — спросила Бесс. — Король много раз повышал его в должности. О, этот человек сделает все, что от него потребуют. Сэр Уильям так плакал в день казни сэра Томаса Мора, ведь тот был его другом. Но все равно именно он вел его на плаху.
Я с интересом разглядывала заключенных.
— Вы знаете этих людей? — спросила я. — Нет ли среди них сэра Джона Булмера?
— Нет, госпожа, я его никогда не видела. Но говорят, что сэр Джон высокий и с белой бородой.
Я пригляделась к заключенным. Сбоку стоял человек, отвечающий этому описанию. Но вот странно: на вид ему было лет шестьдесят, то есть в два раза больше, чем Маргарет. И тем не менее он был ее мужем, которого она горячо любила. Скоро они воссоединятся по Божьей милости.
Тут вдруг заржала лошадь, и я увидела, как леди Кингстон кого-то поприветствовала. Лошадь рысью проскакала мимо строя заключенных, и, когда я посмотрела на сидевшего в седле человека, тошнота подступила к моему горлу. Это был пожилой мужчина, старше сэра Уильяма Кингстона и сэра Джона Булмера, но верхом он ездил просто виртуозно, ничуть не хуже молодых. Все бифитеры низко поклонились.
Внезапно наездник поднял голову. Несмотря на расстояние, наши взгляды встретились, и всадник вздрогнул, узнав меня. Он развернул коня, ударил его в бока шпорами, а я спрыгнула со стула.
— Кого это вы там увидели? — поинтересовалась Бесс.
Кого я увидела? Человека, который вел армию короля против бунтовщиков на Севере. Человека, который сделал несчастной свою жену и мою кузину Элизабет. Одного из самых знатных пэров королевства.
— Герцога Норфолка, — сказала я. — И боюсь, он приехал ко мне.