9
Я не знала, что та кошмарная ночь в Бошам-Тауэре будет первой в череде многих. До самого утра, пока рассвет не рассеял черноту, страх сковывал меня. На следующий день я то просыпалась, то снова проваливалась в сон, но с постели почти не вставала. Я словно не замечала того, что дверь камеры периодически открывалась, входил бифитер и ставил поднос с едой, а спустя какое-то время уносил ее так и не тронутой. Я все время думала о монахах-картезианцах, о том, как они за свою веру умирают от голода в Ньюгейтской тюрьме. Разве я могла прикасаться к еде, пока они страдают? Да и зачем мне вообще жить? Меня будут допрашивать, издеваться надо мной, насмехаться над моими словами. Герцог Норфолк и другие негодяи станут делать это снова и снова, и так до тех пор, пока не наберут фактов, которые покажутся им достаточно основательными, чтобы покончить со мной, моим отцом и другими членами семейства Стаффордов.
Но на второе утро, когда дверь распахнулась и не Бесс, а какая-то другая женщина — старше и выше, с длинным лицом и темными волосами, почти полностью спрятанными под белым капюшоном, — опустила на пол деревянный поднос с едой, я все-таки поковыляла к нему. И, словно животное, набросилась на еду — затвердевший кусок сыра. Я стыдилась собственной слабости, но не могла подавить в себе желание жить, пусть даже короткий остаток моей жизни будет ужасен.
Поев, я упала на тюфяк и проспала несколько часов — на сей раз никакие сны меня не посещали.
Я проснулась, чувствуя себя физически окрепшей, но теперь меня мучил страх. Когда начнутся допросы? Не попытаются ли они сломать меня уже сегодня? Я молилась и ждала, прислушиваясь к шагам в коридоре. Но никто не появлялся, кроме бифитеров и слуг.
Так продолжалось день за днем. Утром приходила служанка в белом капюшоне. Впоследствии я узнала, что ее зовут Сюзанна. А во второй половине дня приносил обед один из двух бифитеров, работавших в Бошаме: Генри или Амброуз. Еда была почти протухшая, эль горчил. Ела и пила я очень мало.
Через неделю бифитер по имени Амброуз объяснил мне положение дел:
— Если хотите получать приличную кормежку, иметь в камере какую-нибудь мебель или топливо для камина — что угодно, то вы должны платить. Таковы правила.
Несколько секунд я сдерживалась, потом рассмеялась:
— Вы видите здесь монеты или драгоценности, сэр?
— У вас есть родные, — терпеливо объяснил он. — Я помогу переправить им письмо, можно все устроить. Родственники обычно платят.
Я решительно покачала головой:
— Это не мой случай. Я никому не буду писать.
Амброуз удивленно моргнул:
— Я думал, вы из благородной семьи.
— Уже нет, — пробормотала я. — Уже нет. — И отвернулась от бифитера.
Я слышала его удаляющиеся шаги по коридору, потом слышала, как он рассказывал своему товарищу, что я отказалась просить родных о помощи.
До меня частенько доносились обрывки разговоров за дверями камеры, но с того дня они не имели никакого отношения ко мне или к моему отцу. Однажды утром того заключенного в коридоре, чей плач я постоянно слышала, увели. Его слезы были страшным испытанием для меня, но вскоре я обнаружила, что есть кое-что и похуже — не слышать их. Ясное дело, беднягу увели на смерть, куда же еще?
Как-то утром, когда я неподвижно лежала в полудреме, дверь в камеру распахнулась и появилась роскошно одетая леди Кингстон. На этот раз на ней был остроконечный головной убор, украшенный крохотными драгоценными камушками.
— Вы здоровы, госпожа Стаффорд?
Я пожала плечами. Вопрос показался мне более чем неуместным.
— Вид у вас неважный. — На ее лице появилось озабоченное выражение, и я подумала, что это, скорее всего, одна из тех масок, которыми эта женщина ловко пользуется, чтобы завоевать доверие заключенных, а потому ничего не ответила.
Она вложила что-то в мои руки. К моему удивлению, оказалось, что это несколько книг, довольно увесистых. На каждой обложке было выгравировано: «Сумма теологии, сочинение Фомы Аквинского».
— Спасибо, — прошептала я, поглаживая обложки.
— Вам еще что-нибудь нужно? — спросила жена коменданта.
— Теперь уже ничего. Благодарю вас, леди Кингстон.
Она пару минут смотрела на меня, а затем с чувством сказала:
— Вы не похожи на других, госпожа Стаффорд. Обычно женщины засыпают меня просьбами. — И вышла из комнаты.
Если бы не книги, оставшиеся у меня в руках, я бы решила, что она привиделась мне во сне, настолько странным был этот визит. Не прошло и часа, как ко мне заявился еще один посетитель. В мою камеру пришел лейтенант и с обычной своей немногословностью приказал мне следовать за ним. Я почувствовала, как на меня накатила волна страха вперемешку с горечью. Принести мне книги накануне моего уничтожения — это казалось чрезмерной жестокостью даже для Тауэра.
Лейтенант повел меня не тем путем, которым я пришла сюда. Мы оказались на галерее, и я заморгала, почувствовав, что глаза мои отвыкли от яркого солнца. Мы прошли по всей галерее футов тридцать, потом лейтенант остановился. Я ждала, что он откроет дверь, но мой тюремщик вместо этого развернулся и повел меня обратно — туда, откуда мы пришли. Затем снова остановился.
— Что мы делаем? — поинтересовалась я.
— Сэр Уильям и леди Кингстон приказали отвести вас на прогулку, госпожа Стаффорд, — пояснил лейтенант.
— Зачем?
Он не ответил, только сделал движение головой вперед, и мне не оставалось ничего другого, как ходить с ним туда-сюда по галерее. На дальнем ее конце я могла, вытянув шею, увидеть росшие на лужайке шелковицы: листва на них стала еще гуще.
— Не могли бы вы рассказать что-нибудь о моем отце? — попросила я.
— Не положено. Не советую и дальше задавать вопросы, или я верну вас в камеру, — резко сказал он.
У меня не было ни малейшего желания спешить обратно. Это была лучшая из прогулок, какие я когда-либо совершала. А потому я больше не задавала никаких вопросов, пока лейтенант не решил, что гулять уже достаточно. И тогда я рискнула-таки поинтересоваться:
— А сколько времени я уже нахожусь здесь, в Тауэре?
Я думала, что лейтенант опять откажется отвечать. Но он сказал:
— Двадцать три дня.
Я удивилась, что он назвал эту цифру моментально, словно она была у него наготове.
На следующей неделе условия моего содержания в тюрьме чудесным образом изменились. Теперь Сюзанна или бифитеры приносили мне тушенную с кореньями баранину, вареную говядину, жареных каплунов или жаворонков, а также эль. Все это подавалось на оловянной посуде. Появилась мебель — стул и стол. В камере у меня стали чаще убирать. На каменный пол клали свежий тростник. Мне даже выдали свежее белье.
— А кто за все это платит? — спросила я у Амброуза.
Он пожал плечами и недоуменно развел руками:
— Понятия не имею, но, кто бы этот человек ни был, деньги у него явно есть.
Большую часть дня я читала, совершенствуя свою латынь, впитывая мудрость Фомы Аквинского. Я изучала то, как он трактует четыре главные добродетели: благоразумие, справедливость, умеренность и мужество. Особым смыслом были для меня наполнены его слова о твердости характера. В отсутствие мессы и святого причастия учение Фомы Аквинского утешало меня безмерно.
Раз в неделю появлялся лейтенант, и мы молча совершали прогулку по галерее. Я с благодарностью воспринимала любую возможность выйти из душной затхлой камеры на свежий воздух. По виду лейтенанта было заметно, что он тяготится этой своей обязанностью. Мне хотелось задать множество вопросов: узнать, почему Кингстон ввел эти прогулки, кто платит за мою еду и почему меня до сих пор не допрашивали. Но, видя перед собой напряженные плечи тюремщика, я благоразумно помалкивала, понимая, что ответов все равно не получу.
Представьте, как я была удивлена, когда однажды утром он сам нарушил молчание, поинтересовавшись:
— А чем вы занимались целые дни в монастыре?
Я искала там восторженного единения с милосердным, мудрым и любящим Богом. Вслух же я ответила:
— Ну, мы выполняли различные религиозные ритуалы.
— Но почему недостаточно одной мессы — отправления обрядов в церкви? — спросил лейтенант. — Какой прок от всех этих монахов и монахинь, которых держат взаперти?
— Мы собираемся вместе и ищем благодати в молитве и смирении, — терпеливо сказала я. — В Дартфорде, как и во всех других монастырях, мы следуем правилам святого Бенедикта. Сестры собираются восемь раз в сутки в определенное время: на полуночную молитву, лауды, молитву первого часа, молитву третьего часа, шестого часа, девятого часа, вечерню и комплеторий. Есть еще и месса. Мы поем и читаем, молимся за упокой души усопших.
Он прищурился:
— А если кто-то заплатит монастырю достаточно денег, то за спасение его души или во прощение еще даже не совершенных им грехов будет прочтено больше молитв?
Теперь я почувствовала враждебность собеседника. Таковы были убеждения тех, кто хотел уничтожить Католическую церковь, кто верил, что спасение души можно заслужить одной только верой.
Ухмыльнувшись, он продолжил:
— Я слыхал, будто монахини изучают латынь и всякие науки, пишут книги. Это правда?
— Да, — процедила я сквозь зубы.
— Словом, долгие годы богатые монахи и монахини сидят в своих монастырях, распевают псалмы, пишут книги, читают молитвы на латыни… — Лейтенант остановился. — Ну и какой, спрашивается, от всего этого прок? Чистилище — это суеверие. Так говорят новые учения. А все эти моления в монастырях призваны укоротить мучения грешников в чистилище… — Его лицо искривилось в презрительной гримасе. — Когда мы умираем, наши души немедленно предстают перед Господом — нашим Создателем и Судией.
Я отшатнулась от собеседника, потрясенная ненавистью, с которой он излагал самую настоящую ересь. Он говорил словами Лютера.
Заметив мою реакцию, лейтенант наклонился ко мне, и на его лице появилась улыбка.
— Я знаю, что вы сейчас думаете. Нет, я не лютеранин, но до чего же прав был Мартин Лютер, когда сказал: «Женщины должны оставаться дома, сидеть тихо, вести хозяйство и рожать детей». Это, по моему мнению, их единственное предназначение.
— А теперь, когда я выслушала ваше мнение, — охрипшим голосом проговорила я, — позвольте мне вернуться в камеру.
Поклонившись, он проводил меня обратно.
Как-то вечером небеса разверзлись и на Тауэр обрушилась гроза. Гремел гром, хлестал ливень. Я стояла, прижавшись к окну, надеясь, что на лицо попадут капли дождя. Внезапно дверь распахнулась, и вошла Бесс с подносом. Я радостно вскрикнула, и на широком, испещренном оспинами лице служанки появилась улыбка.
Пока я ела, она объяснила, почему все это время не могла приходить ко мне. Обязанности между служанками строго распределены: Сюзанна обслуживает заключенных в Бошам-Тауэре, а она — в Белой башне. Кроме того, Бесс всегда должна быть под рукой у леди Кингстон, чтобы исполнить любые ее распоряжения.
— Мы были очень заняты с леди Дуглас — я в жизни никогда так не уставала.
— А кто это такая?
— Леди Маргарита Дуглас — племянница короля, дочь его старшей сестры. Вы не знали? Она здесь уже несколько месяцев. Бедняжка обручилась с одним придворным без разрешения короля, и он их обоих отправил сюда, обвинив в измене. Члены королевской семьи не могут заключать браки на свое усмотрение. Это как-то там связано с престолонаследием. — Бесс вздохнула. — А у нее, видишь ли, случилась любовь, и… — Очередной раскат грома заглушил слова служанки. Через окно в камеру ворвался сильный порыв ветра.
— А почему вы не промокли? — спросила я, с любопытством глядя на сухое платье Бесс.
— Все здания соединены туннелями, — пояснила она. — Ну ладно, мне пора, долго у вас задерживаться нельзя. Это может показаться подозрительным. Сегодня я смогла прийти только потому, что Сюзанну отпустили навестить родственников в Саутуарке.
— А что решили насчет меня? Вы ничего об этом не слышали?
Бесс покачала головой:
— Ни единого слова. Я всегда внимательно прислушиваюсь к разговорам, но леди Кингстон, да и все прочие тоже, ни разу о вас не упоминала.
Две недели спустя Бесс опять исхитрилась зайти ко мне, но новостей по-прежнему не было.
— Это так странно, словно вас здесь и нет, — сказала она.
«А ведь она права: меня действительно больше не существует», — подумала я, не слушая щебет Бесс, которая принялась рассказывать про леди Дуглас, постоянно закатывавшую истерики.
Жаркие летние дни прошли. Ночи стали холоднее. Как-то во время очередной прогулки с лейтенантом я заметила пряди золотистых листьев в кроне шелковиц. И мне стало невыносимо грустно — я своими глазами видела ход времени. Что случилось с моим отцом? Что творится сейчас в Дартфордском монастыре? В горле у меня защипало, по щекам побежали слезы. Лейтенант отвернулся и сделал вид, что ничего не произошло.
В тот день начался самый трудный период моего долгого пребывания в Тауэре. Тупая тоска угнетала тело и разум. Я больше уже не могла сосредоточиться на чтении трудов Фомы Аквинского. Бывали дни, когда я вообще не поднималась с постели. А по ночам меня охватывал такой ужас, что я давала волю слезам. Я много думала о своей матери. Да, в последние годы жизни у нее было не только подорвано здоровье, но и надломлен дух. Она спала в затемненной комнате. Сердце мое тягостно сжималось, когда я шла по коридорам Стаффорда, держа в руках поднос с едой и зная, что вот сейчас я распахну дверь и снова увижу ее — съежившуюся в кровати, неподвижную, погруженную в отчаяние. Как я теперь понимала это состояние полнейшей безнадежности.
Но однажды прохладным осенним вечером все изменилось. Помню, я удивилась, услышав позвякивание ключей в замке: ведь поднос с едой у меня уже забрали!
В камеру в состоянии крайнего возбуждения влетела Бесс.
— Ваш отец в Тауэре! — воскликнула она, даже не успев отдышаться.
— Что? — Я бросилась к ней.
— Я слышала, что сэра Ричарда Стаффорда содержат в нижнем уровне Белой башни. Его привезли два дня назад. Ждите — завтра обязательно что-то должно произойти.
Я взяла руки Бесс в свои:
— Пожалуйста, перескажите мне все, что вы слышали. Слово в слово.
— Я вошла, чтобы убрать со стола, а леди Кингстон как раз в этот момент спросила мужа: «Это правда, что он собирается лично допросить завтра Джоанну Стаффорд?» А сэр Уильям ей ответил: «Да, именно поэтому ее отца и привезли сюда два дня назад. Норфолк вызвал его, чтобы он разобрался с семейкой Стаффордов. Если не считать короля, то он — единственный человек, к которому прислушивается Норфолк».
— И это все?
— Да. Но еще раньше я слышала, как один из бифитеров говорил, что в Тауэр привезли нового узника, очень благородного происхождения, и что его поместили в нижнем уровне Белой башни. Вероятно, речь шла о вашем отце.
Все мое безразличие, отчаяние и страх разом исчезли, на смену им пришла яростная решимость. Теперь у меня появилась цель. «Мой отец жив. Он здесь. И я должна найти способ увидеться с ним».
Бесс мрачно сказала:
— Госпожа Стаффорд, меня могут за это высечь и даже заклеймить, но я принесла с собой бумагу и перо. Если вы напишете отцу письмо, я отнесу его и подожду ответа.
Но в моей голове уже созрел и утвердился иной план.
— Нет, Бесс, — ответила я. — Сегодня ночью ты отведешь меня к отцу. И я знаю, как это сделать.
10
— Бесс, хватит уже дрожать! — Пламя свечи прыгало и подрагивало на фоне темной стены, оттого что рука моей спутницы тряслась.
— Простите, госпожа Стаффорд. Ничего не могу с собой поделать. — Громкий голос Бесс эхом отдавался в длинном коридоре.
— Пожалуйста, прекрати называть меня настоящим именем. Сколько раз тебе повторять?
Служанка пригнула голову, и я пожалела, что устроила ей нагоняй: бесстрашная женщина рисковала ради меня жизнью, и я была готова на все, чтобы защитить ее.
Скрр! Скрр! Скрр!
Этот звук доносился откуда-то сзади, словно кто-то длинными ломаными ногтями проводил по доске. Но я не стала оборачиваться. Бесс заранее предупредила меня, что туннели кишат грызунами:
— Мы все время выпускаем сюда котов, но они бесследно исчезают, а крысам хоть бы что. Их тут великое множество, сами увидите.
Едва войдя в этот сырой туннель, я не столько увидела, сколько услышала этих мерзких тварей: правда, иногда в неверном свете свечи в узком проходе мелькал впереди длинный серый хвост.
— Тут еще и вороны есть, — пробормотала Бесс. — Когда я рассказала об этом друзьям своей сестры, они мне не поверили. Сказали, дескать, я все выдумываю. Делать мне больше нечего. Да тут повсюду крысы и вороны. Но люди почему-то считают, что Тауэр выглядит совсем иначе.
Я не прерывала Бесс, надеясь, что болтовня хоть немного успокоит ее нервы.
После ее внезапного визита прошло меньше часа. За это время я сумела убедить служанку помочь мне. И теперь, нацепив сооруженный на скорую руку белый капюшон, я изображала Сюзанну — несла стопку чистого постельного белья. Узнику, которого на следующий день собирался допрашивать герцог Норфолк, полагалось переменить белье — именно это мы и собирались сказать, если кто-нибудь вздумает нас остановить. Мы с Сюзанной обе были черноволосые, одного роста и сложения. Правда, она была на пять лет старше меня, но я надеялась, что в темноте смогу сойти за Сюзанну: если буду следовать за Бесс, опустив глаза в пол и поглубже натянув капюшон — неотъемлемую принадлежность ее туалета. У них тут, к слову сказать, была своя иерархия: поскольку Бесс прислуживала самой леди Кингстон, она должна была идти впереди.
Пока нам попался только один бифитер — он просматривал какие-то бумаги на главном этаже Бошам-Тауэра. Я старалась нести белье, держа его как можно выше, чтобы не было видно лица. Похоже, Господь внял моим молитвам: пока что дерзкий план работал. Бифитер взглянул на Бесс, отпер дверь в туннель, и мы пошли вниз по ступеням.
В Белую башню… к моему отцу.
Я так часто вспоминала его, но не могла поверить, что сейчас увижу, поговорю с ним и посоветуюсь, как вести себя завтра на допросе. Бесс сказала, что мы можем остаться там всего несколько минут. Хватит ли времени, волновалась я, будет ли у меня возможность задать ему тот вопрос, который не давал мне покоя вот уже несколько месяцев. К несчастью, это был тот же самый вопрос, который грубо бросил мне в лицо герцог Норфолк: «Ваш отец чуть не подорвал себя порохом. На кой черт ему понадобилось делать это ради выблядка его казненного брата?» Я и правда не знала, что подвигло моего отца на такой странный поступок. В глубине души я опасалась, что, оставшись без жены и дочери, бедняга немного свихнулся от одиночества в Стаффордском замке. Я уже поклялась себе, что если мы с ним каким-то чудом освободимся из Тауэра, то я посвящу свою жизнь отцу. О возвращении в Дартфорд, разумеется, не могло быть и речи. Я слишком серьезно провинилась перед Доминиканским орденом. Но если бы я смогла ухаживать за отцом в Стаффордском замке или в каком-нибудь другом месте, которое он сам выберет, то всю жизнь благодарила бы Господа за Его милосердие. Я представляла себе эту картину — как я наливаю отцу суп, а он, выздоровевший, улыбается мне. Борзые лежат у его ног, а в камине весело пылает огонь.