logo Книжные новинки и не только

«Звериной тропой» Николай Инодин читать онлайн - страница 1

Knizhnik.org Николай Инодин Звериной тропой читать онлайн - страница 1

Николай Инодин

Звериной тропой

Выражаю благодарность за помощь Владимиру Коваленко, Анатолию Спесивцеву, Александру Прибылову, Сергею Акимову и всем остальным, помогавшим писать эту книгу.


Камень был замечательный. Не гладкий и округлый, а плоский и шероховатый, он лежал на дне глубокой расселины в восточном склоне горы. Его поверхность уже успела нагреться под лучами восходящего солнца. После ночной прохлады было приятно расслабиться, впитывая всем телом живительное тепло. Узкое и глубокое укрытие позволяло не опасаться внезапного нападения орла — самого опасного врага в горах, а пойманный накануне вечером грызун приятно растягивал желудок. Тепло, сытость и безопасность — что ещё нужно для счастья?

Ясное дело, греющаяся на камне гадюка не могла рассуждать подобным образом, но в ее крошечном мозгу все описанное сливалось в одно приятное ощущение.

Почти метровое тело, покрытое серой с коричневым узором чешуей, расслабленно лежало на плоском обломке скалы, когда прилетевший сверху камень размозжил рептилии голову. Затем в расселину спрыгнул голый человек. Зацепил бедром выступ скалы, зашипел от боли, затем с довольным урчанием схватил бьющееся в агонии змеиное тело, острой гранью каменного обломка отсек то, что осталось от головы, и начал выбираться обратно.

ГЛАВА 1

Невезение бывает разным. Кому-то везет всегда, и такого индивидуума заслуженно именуют счастливчиком. Обычным людям когда везет, когда нет, а особо невезучие личности опровергают теорию вероятности, чаще прочих влипая в неприятности.

Так вот, назвать Ромку Шишагова невезучим мог только человек, близоруко пялящийся на мир через толстенные розовые очки. Невезение родилось раньше Романа, и двадцать шесть лет было естественной средой обитания.

Принадлежащий ему предмет, состоящий более чем из одной детали, обязательно ломался. Нужные вещи пропадали, как только в них возникала потребность, и оказывались на виду, как только надобность в них исчезала. Транспорт всегда уходил у него из-под носа. Исключением были только те редкие случаи, когда, проехав половину остановки, водитель объявлял: «В связи с технической неисправностью автобус дальше не пойдет». Естественно, пока высаженные пассажиры топали к ближайшей остановке, мимо них один за другим проезжали пустые автобусы, но затем приходилось полчаса ожидать следующий.

Короче, утопленник мог Шишагову завидовать — ему не свезло однажды, а Роман во всём этом невезении жил. Сдаваться не собирался, потому что не умел. Выходил из дома пораньше, дрессировал вещи лежать на строго отведённых местах, чинил всё, что можно было починить, от складного ножа до телевизора и боевой машины пехоты.

Началось всё с того, что Ромина родительница отказалась от сына ещё в роддоме, поэтому мальчик прямо, можно сказать, из материнской утробы выпал в заботливые, но суровые руки самого рабоче-крестьянского государства в мире. Имя и фамилию с отчеством дали ему в доме ребенка, скрестив данные дежурного врача, принимавшего роды, фамилию заведующей и имя из читавшейся всем персоналом на дежурствах книжки.

Со времен Макаренко Советский Союз по праву гордился своими детскими домами. Большие, светлые аудитории и маленькие ухоженные спальни, лучшие игрушки для маленьких, кружки, мастерские, дискотеки и кинозалы для старших. Мудрые, чуткие и заботливые педагоги (через одного — новаторы) помогали осиротевшим детям вырасти сильными, смелыми, умными и умелыми членами социалистического общества. Я сам видел — по телевизору показывали.

Просто Роме опять не повезло. Он рос в маленьком, зачуханном заведении, вынесенном от греха подальше за городскую черту. В нескольких спальнях казарменного типа обитало около сотни ребят обоего пола всех возрастов. Возглавлявшая этот очаг просвещения и воспитания старая дева уже не первое десятилетие отравляла атмосферу заведения продуктами распада нерастраченных по назначению гормонов. Под чугунной стопой этой мегеры, по слухам, называвшей в лучшие свои времена жену основателя государства Наденькой, два десятка ветеранов от педагогики вяло, по привычке, изображали воспитательный процесс.

Детский дом гордо носил имя пионера-героя Павлика Морозова, и главной своей задачей персонал считал воспитание достойных продолжателей дела этого выдающегося самородка. Повторение легендарного подвига ежедневно и по любому поводу всячески поощрялось и насаждалось. Доносы являлись для воспитателей главным источником информации о подопечных. Шишагов стучать отказался наотрез, за что и был отнесен в категорию детей трудных и сопротивляющихся воспитанию.

Близких друзей не имел, быстро смекнув, что любой разговор или действие будут немедленно во всех подробностях доложены тете воспитательнице. Отгородившись ото всех молчанием и нелюдимостью, играл он в свои непонятные посторонним игры и рано научился читать. Читал много, запоем, нырял в каждую новую книгу, как в омут, полностью выпадая из окружающего. Библиотека и большой заброшенный парк заменили ему всё, чего он был лишен в жизни. Прочитав книгу о Маугли, Рома населил парк друзьями, которых никто, кроме него, не видел, и мог часами носиться по кустам или лазить по деревьям, пытаясь соперничать в силе и ловкости с героем Киплинга. Забавы его считались тихими и неопасными, возможно, со временем персонал мог и вовсе перестать обращать на него внимание, если бы не ужасная, по мнению престарелых педагогесс, привычка самому мстить своим обидчикам. А уж гадостей Ромке детки делали множество — от подножки на лестнице до темной.

В ответ Шишагов отлавливал обидчиков поодиночке и бил. Благодаря обилию практики бил даже тех, кто был на год или два старше. Часто был бит сам, но дрался обязательно. Репутация бандита и хулигана, который плохо кончит, приросла к нему, казалось, навсегда.

Восхищался Ромкиными подвигами только дед Филипыч, ночной сторож, скорняк и сапожник, чья мастерская приткнулась к стене бывшей барской усадьбы в дальнем углу парка.

Со временем старик начал зазывать парня к себе в гости, угощал чаем и разговорами «за жизнь». Мальчишка быстро привык к этим посиделкам и пропадал в мастерской часами, усваивая немудреный жизненный опыт и азы сапожного мастерства.

Вот только пил первый в Ромкиной жизни друг, как сапожник, отчего и сгорел на работе, уснув пьяным на топчане с непогашенной беломориной в зубах. Пожар заметили быстро, огонь погасили из садового шланга еще до приезда пожарных, но старик к этому времени успел задохнуться в дыму.

Ромка, протолкавшись к вытащенному под деревья телу, внимательно рассмотрел то, что осталось от доброго и забавного человека. Запах гари не смог заглушить шедший от трупа сивушный аромат паршивого самогона. Будучи впечатлительным мальчиком, повзрослев, Шишагов никогда не брал в рот спиртного для удовольствия, пил, только если требовалось для дела.

После похорон старика Рома еще больше замкнулся в себе. Рос, учился, отпионерил положенный срок и, последним среди сверстников, был принят в комсомол. Особой активности не проявил, зато не пропускал ни одной передачи «Служу Советскому Союзу», перечитал все книги о войне, которые смог найти и наизусть выучил «Книгу будущих командиров». Шишагов решил стать офицером. Родина в лице руководства детского дома и местного военкома всецело одобрила такое решение, врачи не нашли в здоровье кандидата никаких изъянов, и через два месяца после получения аттестата о среднем образовании курсант Шишагов уже топтал новенькими скрипучими юфтевыми сапогами плац одного из старейших военных училищ страны.


* * *

Училище имени товарища Фрунзе располагалось почти в центре самого каштанового изо всех городов Союза. Желтые трехэтажные корпуса, задрапированные густой зеленью старых деревьев, располагались на одном из больших и оживленных проспектов матери городов русских. Для того чтобы лозунг «Народ и армия едины» не воспринимался учащимися буквально, территория училища от территории города отделялась двухметровым бетонным забором, который курсанты, желавшие очередной раз объединиться с народом, не считали препятствием.

Курсантский фольклор возводил происхождение любимого вуза к дореволюционным временам, когда в этих корпусах якобы находилось юнкерское училище. Так это или нет, не знаю, в те времена такого рода исторические изыскания не приветствовались, но разного рода красных командиров училище выпускало с начала двадцатых годов.

Из его ворот выходили кавалеристы, артиллеристы и ракетчики. В описываемое время училище считалось общевойсковым. Вот только две трети курсантов вместо сопромата и теоретической механики зубрили по лингафонным кабинетам иностранные языки и после выпуска становились командирами разведывательных взводов и групп специального назначения.

На этот факультет поступил и Роман, довольно прилично болтавший по-английски. После поступления оказалось, что в училище он будет изучать язык Конфуция и Мао Цзедуна.

«Так даже интереснее», — решил для себя Шишагов и стал готовиться к занятиям.

Роман вырос в детдоме и привык заботиться о себе сам, ему легче было освоиться с курсантским житьем, чем маминым детям. К тому же судьба приняла меры для того, чтобы парень наконец стал частью крепкого, спаянного и дружного коллектива. Как всегда, самым неприятным для него способом. Командиром взвода, по идее — педагогом и воспитателем группы будущих офицеров, в которую попал курсант Шишагов, был назначен немолодой уже капитан, из сибиряков. Среднего роста, неладно скроенный, но крепко сшитый дядька, был он далеко не дурак, вот только какое-то забавное отклонение в мышлении заставляло его из всех возможных способов решения вопроса выбирать самый неприятный для подчиненных. Казалось, что стремление сделать нелегкую жизнь курсанта непереносимой являлось целью его жизни, хотя сам он искренне считал, что честно выполняет свой служебный долг.