— Стало быть, не считает достойным тебя, — ответила супруга.

— Странно. Тогда с какой же стати самому-то ему ко мне ходить? — Подпругин сделал гримасу и задумался.

Через несколько времени он спросил: — Ольга Савишна, хочешь, я арапа себе в лакеи найму?

— Зачем же это?

— Да так. Вот у Кудаловых-Залесских есть. Езжу я мимо, так вижу, что на подъезде стоит. В красном жилете, в стиблетах, в бархатных штанах. Нанять?

— Выдумай еще что-нибудь!

— У людей есть, так отчего же нам не иметь? Вот тогда генерал Тутыщев посмотрит!

— Брось.

— А то так карлика заведу. Вон в газетах публикуется лакей-карлик. Хочешь карлика?

— Не надо. И так уж всякой прислуги целая свора.

— Свора-то свора, это точно. И лакеев много, и все, и ничего в них, знаешь, нет особенного…

— Не знаю, про что ты говоришь.

— Ростом малы, виду нет. Вон я вижу у аристократов на подъезде… Швейцар — зверь, лакей ростом с каланчу, и бакенбарды — во… А у нас все мелюзга. Нет, я возьму арапа, — решил Подпругин.

— Да полно, не бери. Я бояться его буду, — ответила супруга.

— Чего же тут бояться-то! Живой человек, такой же, как и мы, а только черный.

— Ну, вот видишь, стало быть, и не такой, коли черный. Нет, нет, оставь арапа.

— Какая дикость! Ты смотри, не брякни у меня об этом при гостях, что боишься арапа.

— Ну вот… Будто я не понимаю.

— То-то. На тебя иногда находит. Ты сидишь, сидишь да и выпалишь. Охо-хо-хо-хо!

Подпругин зевнул.

— Ежели не знаешь, что делать и скучаешь дома, то поедем сегодня к брату Амосу Савичу, — предложила супруга.

— Ну вот! Стану я по серым домам ездить! Я совсем хочу от этих Амосов Савичев отстать. Какая такая они нам теперь компания? Только фасон наших гостей портят.

— Уж у кого какая родня есть, а родню надо почитать.

— Им родственное почтение и будет. Вот 2 ноября буду именинник — приходите, пейте, ешьте, жарьте в стукалку. По их серым понятиям будет им и закуска серая весь вечер в углу стоять, дам будем весь вечер душить мороженым и шоколадом, а дня через два закатим вечер для другого сорта гостей, настоящего высшего круга. Они уж и так у меня мои и твои именины отбили, так что я в эти дни не могу настоящую аристократическую публику к себе в гости позвать.

— Напрасно ты это. Право, они ничего. У брата Амоса вон уж и сын студент.

— Сын-то студент, да сам-то он никакой политичности не знает. Помнишь, за обедом, когда еще у нас граф Лобусов обедал?.. Была перед обедом закуска на отдельном столике, все выпили по рюмке водки и закусили и только сели за стол и принялись за суп, а братец твой Амос выскочил из-за стола, подскочил к закуске, схватил от закуски графин с водкой и поставил его перед своим прибором. А нешто это порядок? Нешто это в хороших домах делается? С ног срезал тогда меня старик.

— Полно, никто даже и не заметил, — успокаивала Подпругина супруга.

— Здравствуйте. Граф даже покосился в его сторону. Покосился и улыбнулся. А я-то сижу, а у меня по сердцу словно вот ножом кто… Приятно мне это? Нет, подальше от этих Амосов Савичей! Не компания они нам по нашему нынешнему положению, — закончил Подпругин.

— В клуб поедешь теперь? — спросила его жена.

— Кто теперь в клубе! В наш клуб надо ехать или к обеду, или часов в одиннадцать. Весь настоящий народ теперь кто во французском театре, кто по комиссиям сидит. А встречаться в клубе с разными пустопорожними личностями, так, право, неинтересно. Сядешь в карты, проиграешь черт знает кому — и никакой тебе пользы. В карты я люблю играть с тузами…

— Ну, ты оставайся дома, а я поеду к сестре, — сказала супруга.

— Брось ты эту сестру.

— Да скучно дома. Ну, шутка ли целый вечер глаз на глаз с тобой!..

— Я в контору к себе пойду.

— Ну, одна я тогда буду. Это еще хуже.

— Эх! — с досадой крякнул Подпругин и, махнув рукой, прибавил: — Ну, поезжай куда знаешь!

Ольга Савишна позвонила и велела лакею приготовить карету.

III

Ольга Савишна уехала к сестре, а Анемподист Вавилович Подпругин отправился к себе в контору, находящуюся в том же доме-особняке, но этажом ниже и имеющую свой подъезд. Анемподист Вавилович спустился в контору по внутренней узенькой чугунной винтовой лестнице. В конторе работали бухгалтер, один из его помощников и корреспондент. Они встали и поклонились. Подпругин сел за свой письменный стол, потребовал у бухгалтера кассовую книгу, открыл ее, заглянул на последнюю страницу, придвинул большие счеты, звякнул на них раза три и, зевнув, закрыл книгу.

— Есть у вас мне что-нибудь доложить? — спросил он, ни к кому особенно не обращаясь.

— Ничего нет, Анемподист Вавилыч, — отвечали бухгалтер и корреспондент.

Подпругин еще раз зевнул и отправился снова к себе наверх. По комнатам бродили два заспанных лакея.

— Позвать ко мне сейчас Алтунского, — отдал он им приказ и направился в кабинет.

Вскоре в кабинете показался Алтунский. Это был коренастый маленький человек в отставном военном мундире с поперечными штаб-офицерскими погонами, с седой щетиной на голове и нафабренными черными усами.

— Что такое стряслось с тобой? — спрашивал он, входя.

— Мне скучно. Не знаю, куда деваться. Поговорить с тобой хочу, — отвечал Подпругин.

— Да ведь за обедом обо всем уж переговорили.

— Значит, не обо всем, коли позвал.

— У меня гости. Мы в карты играем. Я уж и так за себя посадил. Мне теперь недосуг.

— Назвался адъютантом, так всегда должен быть досуг. Садись.

— Когда же это я назывался? Во-первых, штаб-офицеры адъютантами и не бывают.

— Ну, состоишь при мне по особым поручениям.

— И то не состою.

— Даровую квартиру с освещением и отоплением от меня получаешь, жалованья пятьдесят рублей в месяц контора тебе отпускает, так, значит, состоишь.

— И тут-то попрекнул! Ах ты, деревня! Ведь это от серого невежества, — проговорил Алтунский. — И кого же попрекнул? Своего приятеля, друга.

— А коли ты друг, то по дружбе не должен и отказываться, коли тебя просят посидеть, — наставительно заметил Подпругин.

— И не отказался бы, да ежели гости…

— Кто такие?

— Землемер один с женой, твой архитектор да еще…

— Ну, птицы не важные, и подождать могут. А мне скучно. Жена уехала к сестре, и я один. Садись. Вон сигары хорошие… Кури…

— Не хочешь ли ты ко мне вниз спуститься и в винт поиграть? Я тебя пустил бы за себя сесть.

— Ну вот… В винт я играю только с основательными людьми, да и то только тогда, когда нужно. А тут какой смысл?

— Сколько в тебе гордости-то! — покачал головой Алтунский.

— Садись, — кивнул ему Подпругин на кресло.

Алтунский закурил сигару и сел.

— Хочется мне журфиксы назначить, — начал Подпругин.

— Так что ж? За чем дело стало? Взял да и назначил.

— А ты посоветуй, как и в какой день.

— Ходить не станут. И побольше-то тебя кто, так и у тех эти журфиксы пустуют.

— Тонкие ужины будем заказывать, восьмирублевый шато-ля-роз станем подавать к столу, так придут. Сегодня стерлядь в аршин, на следующий раз лангуст…

— Нет, и на это нынче не особенно льстятся. Не любят. Родственников, пожалуй, соберешь.

— Что мне родственники! Разве я для них? Вот тоже сказал! Для них нешто стоит лангуста с крокодила величиной подавать? Они не будут даже знать, с какого конца его и есть-то надо. А я про других гостей, про основательных, чтобы хороший круг…

— Ничего не выйдет. Придержись ты лучше званых обедов.

— Обеды обедами, а это особь статья, — отвечал Подпругин и спросил: — Так какой день? Вот с будущей недели и назначим. Прежде всего, надо не в оперный абонемент.

— Отчего? В оперный абонемент-то и назначать. Из оперы прямо к ужину и будут приезжать, — посоветовал Алтунский.

— Так какая же тогда мне корысть-то? Приедут из оперы да прямо за ужин и сядут. Я хочу, чтобы дом показать. Пускай посмотрят, как люди из простых купцов существуют. Я вон новые пальмы и латании для зимнего сада из-за границы выписал. Новый фонтан с разноцветным электричеством поставлен.

— Боже, сколько в тебе тгцеславия-то! — всплеснул руками Алтунский.

— А отчего же и не похвастать? Все трудами рук своих заработал, не жалея пота…

— Ну-ну-ну?! Тухлой-то солониной какой подрядчик на железной дороге своих рабочих кормил? Припомни.

— Попрекнул-таки! Знает один какой-то глупый случай и носится с ним, как с писаной торбой…

— Отчего же уж ты не скажешь: как дурак с писаной торбой?

— Оттого, что я деликатнее тебя. Ты вот мне тухлой солониной в нос тычешь, а я тебе из пословицы слово выбросил, нужды нет, что ты у меня пьешь, ешь и всеми благами пользуешься.

— Да уж очень ты меня раздражил, так оттого это, — сказал Алтунский. — У меня гости, в карты играют, я тебе об этом заявляю и прошу меня уволить, а ты не отпускаешь, и не отпускаешь прямо из озорничества, потому об этих журфиксах можно в лучшем виде завтра поговорить, а завтра я свободен целый день с утра.

— Ну, иди, иди, Бог с тобой, — кивнул ему Подпругин.

— Ну, вот и давно бы так. А завтра я к тебе явлюсь с утра, ты еще почивать будешь, а я явлюсь — вот и поговорим. Прощай.