logo Книжные новинки и не только

«Монашка к завтраку» Олдос Хаксли читать онлайн - страница 10

Knizhnik.org Олдос Хаксли Монашка к завтраку читать онлайн - страница 10

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Под конец тошнотворного обеда Дика попросили произнести речь. Поднимаясь со стула, он медлил и колебался, в голову ничего не приходило. А потом неожиданно снизошло вдохновение. Подобно мощному порыву ветра в сознание ворвались великие идеи Демократии и Справедливости, унося прочь все мелкие личные предпочтения и антипатии. В сердце зажегся священный огонь. Дик говорил страстно, увлеченно, полностью завладев вниманием публики, заражая слушателей своим энтузиазмом. Он уселся на место под гром аплодисментов. Мисс Гиббс и мистер Тингамми повернулись к Дику с сияющими, раскрасневшимися лицами.

— Это было превосходно, мистер Гринау! Никогда не слышала ничего подобного! — воскликнула растроганная до глубины души мисс Гиббс.

Мистер Тингамми произнес что-то про Трубный глас. Дик смотрел на них, словно видел в первый раз. Так вот перед кем он распинался! Боже милосердный…

X

Жизнь Дика превратилась в непрекращающийся кошмар. Одна и та же дикая ситуация повторялась вновь и вновь. Он точно знал: Перл Беллер напрочь лишена чувства юмора, иначе заподозрил бы, что она над ним просто потешается — слишком уж нелепыми становились особенности двойной жизни. Нелепыми и печальными, невыносимо печальными. Ситуации, которые в теории полны романтики и приключений, на деле, к сожалению, зачастую оказываются нудной рутиной, как день банковского служащего. С точки зрения читателя, двойная жизнь в стиле Джекила и Хайда выглядит потрясающе интересной, однако, если вы пробуете ее на своей шкуре, как пришлось Дику, то такое существование больше напоминает бесконечный фильм ужасов.

В положенный срок Дика вызвали военные власти. Он заявил, что отказывается от несения службы по убеждениям совести [Отказник по убеждениям совести — человек, который считает аморальным убийство людей на войне и отказывается от военной службы по этическим или религиозным соображениям. Во время Первой мировой войны Великобритания первой законодательно признала право на отказ от военной службы по пацифистским убеждениям. Отказникам давали освобождение от службы в действующей армии с прохождением альтернативной службы в небоевых частях, например в санитарной. Несогласным взамен предлагали обязательную гражданскую службу.]. Вскоре Дик получил повестку с указанием даты, когда ему полагалось предстать перед военным трибуналом. Он очень не хотел оказаться в роли христианского мученика — что за дикий пережиток прошлого! И тем не менее ему придется через это пройти. Дик объявит себя абсолютистом [Абсолютисты — те, кто выказывал крайнюю форму протеста, не желая работать в любой сфере, связанной с войной. В Великобритании во время Первой мировой войны абсолютистов отправляли в тюрьмы.]. В ответ посыпятся обвинения во всех смертных грехах, сопровождаемые угрозой загадочных «принудительных работ». Очень неприятно, но все-таки не хуже того кошмара, в который превратилась его жизнь. Дик не возражал бы и против смертного приговора. Жить или умереть — он уже не видел никакой разницы.

Дни, остававшиеся до заседания трибунала, пролетели в хлопотах: Дик консультировался с адвокатами, готовил речь, искал свидетелей.

— Уж мы зададим жару! — горячился Хайман. — Надеюсь, Гринау, когда дело дойдет до приговора, им будет хоть немного не по себе.

— Увы, не настолько, насколько мне, — с грустной улыбкой ответил Дик.

Военный трибунал южного Мэрилебона [Мэрилебон — аристократический район центрального Лондона.] заседал в мрачной зловонной комнате в здании полицейского участка. Дик, очень чувствительный ко всему окружающему, войдя туда, сразу же ощутил, как мгновенно усилилось волнение и накатила усталость. Пятерых или шестерых несчастных, имевших парализованную мать или являвшихся единственными кормильцами в семье, довольно быстро отпустили. Наконец перед судьями предстал Дик. Он огляделся вокруг, кивнул Хайману, улыбнулся Миллисенте (которая решила устроить временное перемирие ради того, чтобы увидеть, как осудят брата), поймал еще несколько сочувственных взглядов. На Дика смотрели так, будто его собирались казнить на электрическом стуле!

С предварительными формальностями разбирались недолго. Дик отвечал громко и уверенно. Затем поднялся военный представитель — казалось, его фигура стала зловеще огромной. Обязанности военного представителя исполнял помощник адвоката, одетый в форму лейтенанта службы тылового обеспечения. Он говорил не просто красиво — его речь отличалась благородством, утонченностью, аристократизмом. Дик пытался вспомнить, когда в последний раз слышал такой правильный язык. Наконец в памяти всплыл один из дней, когда он еще учился в Оксфорде. Как-то на каникулах Дик отправился на эстрадный концерт, который давали дважды за вечер. В наличии всегда имелись недорогие билеты на места, освободившиеся после старшекурсников. Один из выступавших, молодой человек, которого прозвали Орех, видимо, потомок знатного и богатого рода, появлялся на сцене во фраке из дорогой ткани и с неизменным моноклем. Он пел песню, танцевал, что-то тараторил. Сидя в первом ряду партера, Дик явственно видел огромные, как орехи, опухшие лимфоузлы на его шее. Когда парень пел или танцевал, они мерзко дрожали. Отвратительные, уродливые шишки и несчастный обезображенный молодой человек. Когда снова заговорил военный представитель, Дик уловил отголоски безупречного Итонско-Оксфордского [Итон — частная британская школа для мальчиков. Одно из самых известных учебных заведений в Великобритании.] выговора того несчастного калеки. Это здорово нервировало.

— Каково ваше вероисповедание, мистер Гринау? — осведомился военный представитель.

Дик, словно под гипнозом, стал всматриваться, нет ли у представителя шишек на шее. Лейтенанту пришлось повторить вопрос более резким тоном. Раздражение вернуло его голосу более естественное чуть носовое звучание. Наваждение пропало, и Дик пришел в себя.

— У меня нет вероисповедания, — проговорил он.

— Но, сэр, должны же вы исповедовать хоть какую-то религию.

— Если я непременно должен, если таково требование армейского устава, запишите, пожалуйста, что я альбигоец [Альбигойцы — еретическая секта XII в. на юге Франции, не признававшая власти папы, отвергавшая воскресение мертвых, рай и ад.], или богомил [Богомилы — возникшее на Балканах еретическое движение в христианстве X–XV веков.], или нет, лучше манихей [Манихеи — еретическое религиозно-философское течение, возникшее в III в. на Ближнем Востоке и распространившееся в III–XI веках от Северной Африки до Китая. В отличие от христианства манихейство учит, что зло — начало столь же самостоятельное и исконное, как и добро.]. В суде связь с реальностью ощущается особенно остро и приходит четкое осознание, что зло очень сильно и зачастую гораздо сильнее добра.

— Это к делу не относится, мистер Гринау, — вмешался председатель.

— Прошу прощения, — произнес Дик.

— В таком случае, если ваш отказ от несения службы продиктован не религиозными соображениями, то чем же?

— Мой отказ основывается на убеждении, что война — абсолютное зло. Солидарность человечества может быть достигнута единственно объединением усилий против военных действий, где бы и как они ни проявлялись.

— Вы не верите в силу, мистер Гринау?

— С тем же успехом вы могли бы спросить, подвергаю ли я сомнению силу гравитации. Безусловно, я верю в силу: это неоспоримый факт.

— Что бы вы предприняли, увидев, как немецкий солдат пытается осквернить честь вашей сестры? — раздался убийственный вопрос лейтенанта.

— Думаю, стоит поинтересоваться у нее самой, — предложил Дик. — В данный момент моя сестра сидит позади вас.

Военный представитель смутился. Он откашлялся и прочистил нос. Слушание продолжилось. Дик произнес речь, военный представитель произнес речь, председатель произнес речь. Атмосфера в зале суда сгущалась. Дик задыхался в спертом воздухе, к горлу беспрестанно подступала тошнота. И вдруг навалилось странное оцепенение, Дика уже ничто не волновало — ни слушание дела, ни он сам, ни Хайман, ни Миллисента, ни даже Перл Беллер. Он ощущал только страшную усталость. В ушах жужжали голоса — то чужие, то его собственный. Дик не слушал, он ужасно устал от этой глупой болтовни, устал от духоты и жары…

* * *

Устал таскать снопы пшеницы, все в колючках чертополоха, и складывать в копны на желтой стерне. Именно во время этого занятия Дик неожиданно пришел в себя. Над головой простиралось бескрайнее кобальтово-синее небо. Сухие колкие травинки щекотали нос, и Дик немедленно начинал чихать, а глаза чесались и слезились. Вдалеке тарахтела жатвенная машина. Дик огляделся: он не имел ни малейшего понятия, где находится. Но даже это было лучше, чем снова оказаться в душной комнате на заседании трибунала. И главное — больше не звучали отвратительные аристократические интонации военного представителя. В конце концов, уборка урожая — не самая плохая работа.

Медленно, шаг за шагом, Дик восстановил в памяти прошедшие события. Судя по всему, он совершил трусливый и гнусный поступок: дезертировал из-за неприятеля, предал свои принципы. От Хаймана пришло полное горького разочарования письмо: «Почему ты не выстоял до конца? Как ты мог так поступить? Призывал других отстаивать свои убеждения даже ценой свободы, а сам ловко ускользнул на необременительную альтернативную службу в поместье у друга! Ты покрыл позором все наше движение!» Дик почувствовал угрызения совести, но что он мог ответить? Правда казалась настолько нелепой, что в нее все равно никто бы не поверил. Самое смешное, что Дик и сам не знал, как очутился в поместье у Крома. Это все проделки Перл!

В своей комнате он обнаружил лист бумаги, исписанный крупным витиеватым женским почерком, в котором безошибочно угадывалась рука Перл. Это был набросок статьи о том, как прекрасна жизнь работниц Женской земледельческой армии: искрящиеся от росы рассветы, румяные детские лица, старомодные домики с соломенными крышами, колоритные доярки и полезная физическая нагрузка. Перл Беллер стала работницей Женской земледельческой армии — но как объяснить это Хайману?! Дик счел за лучшее вообще не отвечать на письмо.

Физический труд на ферме вызывал у него отвращение — тяжелое, грязное, монотонное, вгоняющее в депрессию занятие. Простые действия почти полностью выключали из работы головной мозг. Казалось, Дик вообще разучился думать. Он не мог ни на чем сосредоточиться, кроме всепоглощающего чувства своей неуместности. Бог не создал его Калибаном [Калибан — раб, дикарь, персонаж пьесы «Буря» У. Шекспира.], чтобы собирать навоз в хлеву, а потом разбрасывать по полям. Дик был рожден для благородной роли Просперо [Просперо — герцог, персонаж этой же пьесы.].