logo Книжные новинки и не только

«Монашка к завтраку» Олдос Хаксли читать онлайн - страница 4

Knizhnik.org Олдос Хаксли Монашка к завтраку читать онлайн - страница 4

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Летом 1867 года глубокое безумие помутило разум руководства колледжа, следствием чего стало приглашение выдающегося архитектора, поклонника Рескина [Джон Рескин (1819–1900) — английский писатель, поэт, художник, искусствовед. Пропагандист готического стиля в архитектуре.], для переделки зданий. Знаменитый архитектор незамедлительно сровнял все корпуса колледжа с землей и воздвиг на их месте строения в модном тогда стиле мавританско-венецианской готики. Новые здания отличались огромным количеством комнат, к каждой из которых вела отдельная, почти отвесная, лестница. Практически половина комнат была столь темна, что их приходилось освещать искусственно круглые сутки (за исключением трех часов). Впрочем, этот незначительный дефект, безусловно, мерк на фоне сногсшибательной красоты неовизантийских окон-бойниц, служивших, по замыслу архитектора, источником света для вышеупомянутых комнат.

Пусть внешне Кантелупский колледж получился неказист, зато его стены взрастили не один десяток благородных умов. Воспитанники колледжа показывают отличные результаты и в учебе, и в спорте. Там прекрасно уживаются активные участники дискуссионного общества «Оксфордский союз», представляющие самые разные точки зрения, и молодые люди, совершенно равнодушные к политике в любом ее проявлении. Мирно сосуществуют любители какао и поклонники шампанского. Кантелупский колледж — это отдельная вселенная, мир в миниатюре. Вне зависимости от особенностей характера и увлечений — будь то работа, гребля, охота или алкогольные напитки — любой найдет себе в колледже занятие по душе и компанию единомышленников.

Из-за слабого физического развития на прежнем месте учебы Дик занимал среди ребят весьма незавидное положение. Однако в Кантелупском колледже, где процветала более цивилизованная форма общества, дела приняли совершенно другой оборот. Комнаты Дика в венецианском бельведере над Северными воротами стали излюбленным местом встречи интеллектуальной элиты не только Кантелупского колледжа, но и всего Оксфордского университета. Гостиная была оклеена строгими серыми обоями. В углу на постаменте стояла белая китайская фигурка — образец золотой эпохи [Золотая эпоха китайской культуры и искусства — период правления династии Тан (VII — начало X в.)]. Стены украшали со вкусом подобранные рисунки и литографии современных художников. Флеттон, последовавший за Диком из «Эзопа» в Кантелупский колледж, называл эту гостиную «церебральной комнатой». Благодаря преобладанию серого цвета, наводящего на мысли о сером веществе, и аскетичному убранству, выдающему вкус интеллектуала, комната оправдывала свое прозвище.

Сегодня вечером в церебральной комнате было не протолкнуться. Здесь под председательством Дика проходило очередное собрание Кантелупского филиала Фабианского общества [Фабианское общество — организация английской интеллигенции, созданная для пропаганды идеи постепенного преобразования капиталистического общества в социалистическое методом последовательных реформ. Основано в Лондоне в 1884 году. Название общества восходит к имени римского полководца Фабия Максима Кунктатора (Медлителя), успешно пользовавшегося тактикой выжидания в борьбе с Ганнибалом. Воззрения фабианцев, в частности, поддерживали Б. Шоу, Г. Уэллс.]. «Искусство в социалистическом государстве» — так звучала тема нынешней встречи.

Заседание подошло к концу, и лишь три пустые бутылки из-под глинтвейна да общее ощущение неопрятности напоминали о проходивших в гостиной дебатах. Дик стоял, опершись локтем о каминную полку, и, не задумываясь, что портит лакированные туфли, рассеянно пинал в очаг догорающие красные угольки. Флеттон, как спящий вулкан, задумчиво попыхивал трубкой, сидя в огромном глубоком кресле.

— Как яростно ты напал на ремесленное творчество! Раскритиковал в пух и прах, — со смехом произнес он.

— Я всего лишь напомнил очевидную истину: предметы народного промысла не имеют к искусству ни малейшего отношения, — отчеканил Дик.

Разгоряченный недавней дискуссией, он ощущал себя так, словно внутри полно сжатых пружин, готовых распрямиться от малейшего прикосновения. Подобное состояние накатывало на Дика каждый раз после произнесенной речи.

— Это было сильно! — заключил Флеттон.

В гостиной повисла тишина. Через некоторое время внутренний двор, на который выходили окна церебральной комнаты, огласился громкими воплями, похожими на гортанные крики дикарей. Все пружины внутри Дика одновременно «выстрелили», будто тысяча чертиков из табакерки.

— Ничего особенного: гости Фрэнсиса Кварлса развлекаются, — пояснил Флеттон. — «Слепые рты», говоря языком Мильтона [Джон Мильтон (1608–1674) — один из величайших поэтов Англии, публицист, политический деятель. Выражение «слепые рты» используется Мильтоном в элегии «Люсидас».].

Не удосужившись дать ответ хотя бы кивком или односложным междометием, Дик нервно заметался по комнате, словно тигр в клетке.

— Мой дорогой, кажется, ты сегодня не в духе, — после долгого молчания произнес Флеттон, поднимаясь с кресла. — Спокойной ночи. — Шаркая расхлябанными тапочками, он направился к двери.

Дик на мгновение замер, прислушиваясь к звуку удаляющихся по лестнице шагов. Вскоре все стало тихо. Gott sei dank [Gott sei dank — Слава тебе, Господи (нем.)]. Он прошел в спальню к пианино. Инструмент пришлось поставить именно там — его щегольски-черный покрытый лаком корпус совершенно не соответствовал строгому интерьеру церебральной комнаты. Все время, пока чертов Флеттон торчал рядом, Дик изнывал от жажды усесться за пианино!

Сев на табурет, он придвинулся к клавишам и начал играть одну и ту же последовательность нот. Снова и снова. Левой рукой он взял ноту соль октавой, а правая нежно опустилась на фа, си и ми. Упоительное, излюбленное Мендельсоном сочетание нот, в котором естественная красота доминантсептаккорда раскрывается во всем своем богатстве за счет добавления божественного диссонанса. Соль, фа, си, ми… Звуки повисли в тишине, и Дик через проходящую ре привел аккорд к разрешению в первозданную красоту натурального до мажора. Чарующие звуки порождали в его душе сильнейший эмоциональный отклик. Дик еще раз двадцать повторил этот аккорд, а затем, насытившись его сладостью, поднялся из-за пианино и выдвинул нижний ящик платяного шкафа. Со дна ящика он достал спрятанную под сложенными вещами объемистую папку и развязал ленточки. Внутри лежало несметное количество фотогравюр шедевров старых мастеров: почти полная коллекция работ Греза [Жан-Батист Грез (1725–1805) — французский живописец. Великолепный портретист и жанрист.], самые известные полотна Ари Шеффера [Ари Шеффер (1795–1858) — французский исторический и жанровый живописец.], кое-что из Альмы-Тадемы [Лоуренс Альма-Тадема (1836–1912) — выдающийся британский художник голландского происхождения. Специализировался на картинах исторического жанра.] и Лейтона [Фредерик Лейтон (1830–1896) — английский художник и скульптор, яркий представитель викторианского академизма (салонного искусства), в некоторых отношениях близкий к прерафаэлитам. Или Эдмунд Блэр Лейтон (1853–1922) — английский художник, писавший в стиле романтизма и прерафаэлитизма.]; фотографии скульптур Торвальдсена [Бертель Торвальдсен (1770–1844) — датский художник исландского происхождения, скульптор, ярчайший представитель позднего классицизма.] и Кановы [Антонио Канова (1757–1822) — итальянский скульптор. Наряду с Торвальдсеном наиболее значительный представитель классицизма в европейской скульптуре.]; репродукции «Острова мертвых» Беклина [«Остров мертвых» — наиболее известная картина швейцарского художника-символиста Арнольда Беклина (1827–1901).], религиозных произведений Хольмана Ханта [Уильям Хольман Хант (1827–1910) — английский живописец, один из основателей Братства прерафаэлитов — направления в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века, возникшего с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам.] и многих картин с выставок Парижского салона [Парижский салон — одна из самых престижных художественных выставок Франции, официальная регулярная экспозиция парижской Академии изящных искусств.] за последние сорок лет.

Дик забрал папку в церебральную комнату — там было больше света — и начал неторопливо, любовно изучать каждое изображение. Литография Сезанна, три восхитительных офорта Ван Гога и небольшой холст Пикассо холодно взирали на Дика со стен.

В три часа утра он отправился спать: озябший, с затекшими руками и ногами, но с сознанием законченного дела. И действительно, Дик имел все основания гордиться собой — ведь он только что написал первые четыре тысячи слов (полторы главы) романа «Хартсиз Фитцрой: история одной девушки».

Наутро, проглядев плоды своих ночных трудов, Дик пришел в сильное смятение. После трех странных недель в «Эзопе» ничего даже отдаленно похожего не выходило из-под его пера! Рецидив? Дик не знал, что и думать. В любом случае ничего страшного не произошло: сейчас он чувствовал себя абсолютно нормально, что называется, в здравом уме и твердой памяти. Скорее всего, просто переутомился на вчерашнем собрании фабианцев. Дик снова взглянул на свою рукопись.


— Папочка, скажи, когда маленькие девочки попадают на небо и становятся ангелами, у них есть игрушки, котята и плюшевые мишки?

— Право, не знаю, — ласково проговорил сэр Кристофер. — А почему моя малышка спрашивает?

— Папочка, я, наверное, скоро превращусь в маленького ангела. Мне бы очень хотелось взять своего любимого мишку на небо!

Сэр Кристофер прижал девочку к груди. Хрупкая, невесомая малышка так напоминала ангела! Будет ли у нее на небе плюшевый мишка? Детский вопрос все еще звенел в ушах сэра Кристофера. Величественный, сильный мужчина заплакал. Слезы капали на каштановые кудри девочки.

— Скажи, папочка, позволит ли мне Всеблагой Господь взять на небо мишку?

— Дитя мое, — всхлипывал сэр Кристофер. — Дитя мое…


Лицо Дика горело, щеки залил румянец. Он в ужасе отвернулся. Первым делом стоит немного сбавить темп: ложиться пораньше, возобновить занятия гимнастикой и не усердствовать с работой.

В тот вечер Дик лег спать в половину десятого, однако следующим утром обнаружил, что за ночь будущий роман вырос еще на дюжину исписанных убористым почерком страниц. Дик пришел к выводу, что написал их во сне. Все это было очень неприятно. Дни шли за днями. Каждое утро появлялся новый фрагмент рукописи «Хартсиз Фитцрой» — стопка листов росла с удивительной скоростью. Как будто по ночам к Дику являлся маленький домовой, чтобы выполнить назначенную работу, а к утру исчезнуть.

Вскоре Дик слегка успокоился: днем он чувствовал себя совершенно нормально, голова работала с безукоризненной ясностью. Если в часы бодрствования проблем не возникало, то какая разница, что происходило ночью? Дик почти забыл о Хартсиз и вспомнил о ней, только когда открыл платяной шкаф: внизу лежала солидная пачка исписанных листов.

Пять недель спустя он завершил «Хартсиз Фитцрой» и отослал рукопись литературному агенту. Дик не рассчитывал, что издатели купят писанину — на этот шаг его сподвигла исключительно нужда финансового характера. И он решил попытаться, даже если шанс был ничтожно мал. Через две недели пришло письмо, начинавшееся со слов: «Мадам! Позвольте поздравить Вас с удачным литературным дебютом! “Хартсиз Фитцрой” — отличная книга». И подпись: «Эбор В. Симс, редактор “Хильдебрандс хоум Уикли”».