Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Смит изъяснялся по-английски, глухо ворча себе под нос, почти без интонаций, да еще с каменным лицом, — не поймешь, когда серьезно, а когда над тобой издеваются. По идее, за три дня, пока они добирались сюда из Лагоса по суше, развивая максимальную скорость аж двести километров в сутки, Смит должен был Пасечника совершенно вызверить, но тот мило улыбался и делал вид, будто все нормально.

Озверел в итоге Леха, с которым Смит почти и не разговаривал. Только поглядывал искоса, со значением, когда умный человек должен был догадаться, что над Пасечником опять пошутили, а тот снова не понял.

Оцени, мол, какой я великий юморист, и до чего тупой этот янки.

С точки зрения Лехи, тупили напропалую оба, стараясь довести один другого до белого каления, и заигрались уже вконец. Чертовски интересно, о чем думали психологи Института Шрёдингера, сводя эту колоритную, но откровенно несовместимую пару в одну полевую группу.

Марвин Пасечник из Санта-Моники был здоровый и рыжий, лет сорока. Короткая стрижка ежиком только подчеркивала морковный цвет его волос. На вид — улыбчивый добряк. По физическим кондициям — штурмовик тяжелой пехоты, но кто их поймет, калифорнийцев. В этом всеамериканском бомжатнике любой, кто еще не забил болт на работу, ходит сытый и мордастый, будь он даже программист.

Джон Смит из лондонского бюро, «консультант по вооружению» — сухой, жилистый, седой шотландец, явно за пятьдесят и похож на отставного пилота боевой шагающей машины. Чем похож, Леха не смог бы объяснить. Не считать же пилотом любого, кто смутно напоминает тебе Олега Ломакина. Что у всех пилотов общего — среди них нет таких громил, как Пасечник. Кабины у шагоходов тесные, вроде самолетного кокпита. И с катапультой под сиденьем. Представить там Смита можно было легко, Пасечника никогда. Если попробовать отстрелить его из кабины, что-то треснет пополам, или сам Пасечник, или катапульта. Скорее уж второе…

— Что наблюдаем? — Пасечник выглянул из-за угла и посмотрел вдоль улицы из-под ладони.

— Дым. Он попал. Хорошо попал в кого-то. Думаю, это у той дорожной развязки, где поворот на аэропорт. Там еще большой рынок, мы его проезжали вчера.

При упоминании рынка Пасечник содрогнулся, Леха тоже. Когда о неком явлении говорят «страшнее атомной войны», это нигерийский уличный базар. Впервые они прочувствовали масштаб бедствия в Лагосе, где улицы рядом с городским рынком оказались завалены мусором по колено. И там ездили самые обычные микроавтобусы с товаром — разгонятся как следует и плывут, вздымая картонно-пластмассовую волну. Леха и не думал, что так можно жить.

Абуджа показала: сынок, можно круче. Здешний рынок отгородился от дороги мусорным бруствером человеку по плечо. И вонял, будто торговцы жгли мертвечину на автомобильных покрышках. Хотя, скорее всего, это жарили национальное лакомство — кожу того, кого сегодня поймали, густо обмазанную специями. Но когда знаешь местную специфику, тошнит еще сильнее… И что самое печальное, война, которая на самом деле тут прошла недавно, пусть не атомная, но вполне катастрофическая, — не имела к этой адской разрухе никакого отношения.

Здесь просто всегда так жили.

— К сожалению, видимость оставляет желать лучшего, — добавил Смит. — Воздух нестабилен. Слишком жарко.

— А ну-ка… Аэропорт, говоришь… Посмотрим.

Пасечник передвинул со спины на бок пижонскую тактическую сумку и достал из нее не что-нибудь, а облезлый и потертый оптический прицел. Такой совсем тактический, будто им убивали без помощи ружья.

Или просто забивали гвозди.

Смит опять покосился на Леху. Тот отвернулся.

Равнодушно оглядел противоположный дом — и занервничал. Сквозь размочаленный чердак смутно виднелось что-то вдалеке. Едва различимая в горячей дымке призрачная высотка.

«Ничего странного, мы в низине, а центр на холмах. И ничего хорошего. Там могли уцелеть огневые точки на верхних этажах…»

Перекресток был слишком просторный, а значит, небезопасный при артобстреле, но хотя бы Т-образный. Потрепанные трехэтажные дома прикрывали его с двух самых плохих направлений: восток и северо-восток. Там бывший деловой центр города. Пока тебя оттуда не видно, радуйся жизни. Высунешься под прямую наводку — могут заметить и выстрелить. А могут заметить и не выстрелить. Или вообще не заметить. Или им плевать на таких, как ты. Или им давно на всех плевать, и ты попусту волнуешься. Никто в Абудже не скажет, насколько рискованно в январе пятьдесят второго года шляться вплотную к центру. Ставить эксперименты дураков нет, они кончились путем физической убыли еще в пятидесятом.

Пару лет назад разгуливать по этим кварталам в полный рост было самоубийством. Незадачливые мародеры гибли сотнями, если не тысячами, кто их считал-то. Потом стало поспокойнее, и теперь принято думать, что запад города вполне безопасен, а на восток ходить уже незачем, и поэтому на востоке, наверное, тоже хорошо, пока нас там нет.

Тут надо пояснить, как выглядит Абуджа. Она сверху похожа на черт знает что, но если смотреть по главным магистралям, то основная застройка напоминает медузу, щупальцами налево, головой направо. Щупальца, раскинутые по широкой равнине, держат пригород с аэропортом; поближе к голове — некогда фешенебельные, а нынче раздолбанные, жилые районы для небедной публики. А голова медузы — тот самый центр города, состоящий из «Центрального Бизнес-Района», правительственного квартала и шикарного, пока не сгорел напрочь, дендропарка. Еще там была военная база, у правительства под боком на всякий случай. Центр — довольно компактная территория, не больше десяти километров в поперечнике, зажатая невысокими скальными хребтами; на востоке она упирается в гору Асо, и тут Абуджа внезапно кончается. Странный дизайн: и не скажешь, что столицу делали с нуля по единому плану. Но, во-первых, рисовали японцы, а во-вторых, город надо было уложить в равнину между гор, и что получилось, то получилось. Уложили. Затолкали, упихали, запинали ногами или красиво вписали, это как вам больше нравится.

Сейчас в пригороде довольно спокойно чувствует себя и непонятно чем занимается сто тысяч народу. И еще жарит гадость всякую… Но в покинутых людьми кварталах, недавно красивых и богатых, а теперь ветхих и закопченных, — их зовут «горелыми», и некоторые вправду сожжены дотла, — надо быть настороже. Если знаешь, что следующая улица простреливается из центра прямой наводкой, лучше пересечь ее бегом. Ты в безопасности только когда прикрыт с востока. Местный фиксер уверяет, что минометных и ракетных атак можно больше не бояться. То ли их нет в программе, то ли боеприпасы кончились.

Поэтому Лехе было относительно спокойно на перекрестке. Ровно до момента, пока, отвернувшись от надоевшего шотландца, не поднял глаза — и не увидел сквозь обгорелые стропила верхушку небоскреба.

Сразу захотелось перейти на другую сторону и встать под стену. А то и прилечь.

Следом возникла мысль, что от обычной пушки ты спрячешься за дом, но та штука, которая сильно бахает, — она тебя вместе с домом прихлопнет. Не пробьет его, так обрушит тебе на голову.

Ты прикрыт или не прикрыт, все едино: хрясь! — и маме похоронка.

Сейчас еще выяснится, что и минометы заряжены. И ракетные установки. И вообще техника работает отлично, просто у нее исчерпан лимит на геноцид черного населения, она теперь белых хочет.

Леха поежился.

— Какой-то дым… Неправильный, — сказал Пасечник. — Гражданский.

— Ну-ну, — протянул Смит.

— Там же этот жуткий рынок, ты сам говоришь. С рынка и натянуло. Или не с рынка. Да откуда угодно. А горячий воздух знаешь как искажает — возможно, мы наблюдаем чистый мираж сейчас.

— В западных предместьях Абуджи несколько источников сильного задымления, — философски отозвался Смит. — Например мыловаренный завод и цех самогонщиков.

— Ну вот! Еще и провоняли весь пригород, хоть нос затыкай. Живут как на помойке, жгут всякое дерьмо, а мы теперь гадай, где именно у них горит…

— Очень толерантное замечание по отношению к людям, которых буквально втоптали шагоходами в каменный век, не правда ли?

— Ничего такого не имел в виду, — твердо заявил Пасечник. — Я восхищен моральной стойкостью и предприимчивостью жителей Абуджи!

Он даже на миг оторвался от своего прицела и оглянулся на проводников, словно думая спросить: все меня слышали? Но проводники спокойно жевали и делали вид, будто их тут вообще нет.

— Так или иначе, — сказал Смит, — оптические искажения ни при чем. Источники дыма я нанес на карту, пока вы с фиксером обсуждали наш маршрут. Конечно не потому что они дурно пахнут, а поскольку нам настоятельно советовали туда не лезть… Поверь, они слишком далеко от места, куда сейчас прилетело. Этот дым — где надо дым. И какой надо дым.

— Может, там дом горит, — буркнул Пасечник, вглядываясь.

— Ну-ну, — повторил Смит.

Леха подумал, что одежда изгваздана безвозвратно, значит, можно без опаски прислониться к закопченной стене. И прислонился. Он бродил по заброшенным кварталам всего-то третий час, и ему тут уже осточертело.

Надоело видеть разрушения. Надоело бояться выстрела в спину и кирпича на голову. Надоело прикидываться оператором телегруппы и таскать на себе по жарище три камеры, две на плечах и одну на бейсболке сбоку. Ему пытались всучить каску с вентиляцией, было бы полегче, но Леха отказался наотрез. Человек в каске слишком похож на военного издали. Очень характерный силуэт головы. Живой стрелок еще подумает, а у робота программа. Мелькнула каска, в нее — пуля. Конечно, на каске со всех сторон штрих-коды «не стрелять, пресса», но это аргумент только для адвоката покойного и клерков страховой компании. Почему не распознали гражданского? Ну, мы предполагаем, что было жарко и видимость оставляла желать лучшего, поэтому оптика не справилась. Примите наши соболезнования и распишитесь вот здесь…